— Вертолётами придётся пожертвовать, — ответил он на чей-то вопрос, и, придавив ухо к телефону, добавил: — Можно даже кораблём, но до этого, я надеюсь, не дойдёт. Достаточно вертолётов.

Субботин замер, прислушиваясь. Сначала он подумал, что «пиджак» предлагает собеседнику отдать или подарить Венесуэле их вертолёты. Но тогда он так бы и сказал — подарить. А от слова пожертвовать отдавало каким-то холодом или предательством. И тогда Сергей понял, что тут дело гораздо серьёзней.

— Вы совершенно правы! — поддакнул кому-то «пиджак». — Если с ними произойдёт тоже, что и с другими самолётами, то мы будем точно знать, что путь по воздуху в неё также заблокирован. Официально объявим, что вертолёты по вине экипажей столкнулись в воздухе и исчезли в море.

Затем на другом конце долго говорил кто-то, очевидно, главный, а «пиджак» лишь внимательно слушал. Дверь каюты стояла на стопоре, оставив щель для проветривания, и Субботин отчётливо видел его спину в зелёной военной майке.

— Безусловно, мы выиграем в любом случае, — снова откликнулся «пиджак». — Главное заострить на этом всеобщее внимание, и, умело разыграв дипломатическую карту, мы сумеем возглавить мировую консолидацию!

Дальше разговор пошёл о международных отношениях и странах. Прозвучало имя американского президента, а затем и вовсе посыпались малопонятные термины и незнакомые имена. Больше подслушивать Сергей не стал. Стараясь не шуметь, он отошел от двери каюты и, позабыв о незавершённом обходе, двинулся в корму.

Рухнув на койку, он долго смотрел в потолок, слово за словом прокручивая разговор «пиджака». В голове вновь образовался полный сумбур, и Субботин понял, что они с Дмитриевым попали пальцем в небо. Затевается что-то гораздо более серьезное, чем банальное всучивание собственной техники. Да и пусть бы господа дипломаты или разведчики играли в свои игры, только бы не втягивали их в эти тёмные дела. А судя по обронённой «пиджаком» фразе, экипажам вертолётов отводилась не последняя и весьма незавидная роль.

Сыграли подъём. Загремели на трапах ботинки. Захрипела внутрикорабельная трансляция, извещая, что сейчас по каютам будет подана вода. Корабль оживал. А Субботин продолжал лежать и глядеть в потолок. Проснувшись, заворочался штурман. Приподнявшись на локте, он удивлённо спросил:

— Ты уже встал? Что случилось?

— Женя, а ты написал завещание? — задумчиво спросил Сергей.

— Завещание? — Голицын громко икнул, затем понимающе ухмыльнулся. — Кошмаров насмотрелся? Серж, это потому, что по ночам надо спать, а не шастать по кораблю.

— Нет, я просто так спросил. Слышал, что на Западе это норма. Там даже двадцатилетняя молодёжь пишет на всякий случай.

— Нечего мне завещать. Если что, то всё моё добро друзья по карманам разберут. Да и то не всем хватит. А к чему ты завёл этот разговор?

— Да так просто.

— Понятно. Это называется хандра, мой боевой друг. Раньше от неё человечество лечилось войнами. Сейчас алкоголем и наркотиками. Я надеюсь, ты до этого не опустишься?

— Не дождёшься. Женя, а ты готов, если придётся, пожертвовать собственной жизнью?

— Да что на тебя накатило? Ты ночью в трюме нашёл мешок с задумчивой травой? Хватит страдать! Идём, а то завтрак пропустим. Ты мою рубашку не видел? В кают-компанию не принято в комбезе заходить.

— Дверь каюты скрипнула и внутрь заглянул Дмитриев:

— Чего разлеглись? Не затягивайте. Завтрак, сказали, строго в своё время! Сразу после него в кают-компании будет совещание. Субботин, пойдёшь со мной.

— А я зачем?

— Чтоб мне не скучно было!

На подобные совещания обычно должен ходить лишь старший авиакрыла. Если что-то скажут важное, то он затем доведёт до остальных. А лишним толпиться в тесной кают-компании совсем не обязательно. Но Субботин догадывался, почему Дмитриев всегда хотел, чтобы рядом был кто-то из своих. Лётчик от Бога, бывалый и опытный Александр Михайлович, изучивший вертолёт, как закутки собственных карманов, прекрасно знающий своё дело командир эскадрильи, робел перед большими начальниками. Был он уже в годах и еще застал то время, когда трепет перед лампасами, шитыми звёздами и каракулевыми шапками вжигался калёным железом с курсантской скамьи. Для Субботина этот страх Дмитриева всегда был неприятной загадкой. Обидно видеть, как у лётчика, который для многих в полку был кумиром, дрожит голос, когда он докладывает какому-нибудь генералу, а то и полковнику. А ведь слава о командире эскадрильи прогремела далеко за пределами гарнизона. Однажды, в страшный шторм, он спасал моряков с тонущего рыбацкого сейнера. О том, чтобы сесть на раскачивающуюся средь волн лоханку, нечего было и думать. Дмитриев сумел поставить на палубу одно колесо и под ураганным ветром мастерски повторял все движения судна, пока на борт вертолёта не перебралась вся команда.

Субботин был убеждён, что все эти лампасы, заработанные на кремлёвском паркете, не могут даже близко равняться с мятыми подполковничьими погонами комэска. И всегда с жалостью смотрел, как Дмитриев теряется при виде начальства. Сам Сергей был из другого теста. Уже иное поколение, с гипертрофированным чувством собственного достоинства. Но, бывало, иногда залётный генерал начинал грозно рвать горло и, брызгая слюной, страшно вращать глазами, глядишь, и оробели рядом стоящие в строю товарищи, даже из молодёжи. Но только не Сергей. Потому что против подобного напора он придумал собственное противоядие. Что делает этих генералов грозными? Правильно — вся эта нацепленная на них золотая мишура. А значит, надо их её лишить. И Субботин начинал мысленно генерала раздевать.

«Так… что у нас под наутюженным кителем? — прикидывал он, скосив глаза. — Волосики на груди жиденькие. А животик синенький и дрябленький. А какой огромный! Не иначе товарищ генерал проглотил бомбу! А что внизу? Наверное, запал! Что ж такой короткий? Так и до укрытия не успеем добежать!»

Генерал уже перешёл к размахиванию кулаками. Строй застыл с повинными лицами. А Сергей давился от еле сдерживаемого смеха.

Дмитриев же, чтобы ощущать себя немного уверенней, тащил с собой кого-нибудь из своих летчиков, чтобы чувствовать рядом дружеский локоть. Субботин к командиру эскадрильи испытывал двоякое чувство. Восхищение лётным мастерством омрачалось презрением перед его страхом. И началось это после одного неприятного случая.