— А что еще с ним, с непонятным, делать-то?.. — Мне стало весело. — Я, к твоему сведению, тоже военный. В отставку уходил, между прочим, в звании полковника.

В свете прожекторов и переносок солдаты быстро занимали дом. Приоткрыв дверь, я видел, как внизу, в первом этаже, мелькают их зеленые каски. Шум танковых двигателей приутих, но не смолк. Игорь поднялся по лестнице, посветил мне в лицо, потом посветил в лицо Олега и, заметив фигуру слева от двери, сказал:

— Это ж надо додуматься! Ну зачем… — Он был явно раздражен. — Зачем вы все сюда лезете?

Мраморный болван был однорукий, выщербленный, но зато, в отличие от предыдущего, имел голову. Пустые белые глазницы смотрели на меня в свете ручного фонарика.

— Ты зачем сюда залез? — спросил я у Олега издевательски назидательным тоном.

— Интересное место, — подыгрывая мне, отозвался мальчик.

— Да хватит вам ерничать! — оборвал Игорь. — Поехали! Через двадцать две минуты, — он сверился с ручными часами, — будет следующий обстрел. Извините, отменить не смогу. Комиссия у нас, знаете, из генштаба. А кстати, что это там за милицейская машина внизу? Ты что, Егор Кузьмич, милицию вызвал?

— Нет, — сказал я, послушно спускаясь за ним по лестнице. Я больше не нюхал цветка, и темнота вокруг стала медленно сгущаться. — Просто заехали пьяные милиционеры на полигон во время учений. Попал снаряд или ракета — не знаю уж что… Машина загорелась… Милиционеры, бедняги, погибли…

Игорь только крякнул, но тут влез дотошный тощий адъютант:

— Когда это произошло?

— Ну, не знаю… — Мы уже стояли внизу возле «канарейки». — Может, месяц, а может, год назад. Не на этих учениях! А вот и милиционер. — Я заглянул внутрь машины: там медленно всплывала над сиденьем мышиного цвета форма и покачивалась мятая фуражка. — Можешь познакомиться с призраком, если есть охота!

Но ответа я уже не получил. Фонарь в руке Игоря дрогнул, и он широко и натужно зевнул. С мягким шлепком адъютант упал на пол в кирпичную крошку. Вытянув из кобуры цветок, я вдохнул его острый аромат — иначе было бы не разглядеть остального.

Снаружи все еще гудели на холостом ходу моторы танков, а внутри, в здании, уже воцарилось полное спокойствие. Победа маленьких покойников над вооруженными силами была совершенно очевидна. Солдаты валялись на полу, как разбросанное обмундирование; на груди каждого из них сидели мальчик или девочка, и эти мальчик или девочка, облизывая шершавые губы, зажимали сонную артерию на горле крепко спящего воина.

— Мы не можем позволить вам уйти! — Антонина указала рукой на вновь распахнувшуюся крышку люка. — Давайте пока туда!

Я хотел было уже опустить крышку люка над своей головой, как воздух красным пунктиром рассекла автоматная очередь. Пули с визгом рикошетили от стен, крошили камень. Еще одна очередь. Я посмотрел в щель. Один из солдат проснулся и в беспамятстве бил из автомата, а рядом с ним завязалась драка.

Я чуть не закричал от восторга, когда его рассмотрел. Это был Валька Самохин. Валька Самохин погиб в сорок первом здесь, под Москвой. Такой же, как и тогда, сорок лет назад, молодой и здоровый, он держал в одной руке одного беспризорника, в другой — другого и широко улыбался. В противоположном конце, почти у самого пролома, в который я вгонял машину, под грудой детских тел барахтался и метал огромные свои красные кулаки Серега Шмырь, погибший с Валькой тогда же, в сорок первом, — кажется, в одном бою.

Кто-то сильно надавил на крышку люка, и меня сшибло с ног. Падая, я выронил пистолет, который, оказывается, до сих пор сжимал в правой руке. Коптилка, к моему удивлению, продолжала гореть. Но и без нее я все прекрасно видел. Призраков не было. На полу сидел только Валентин Сергеевич. Он смотрел на меня и моргал, по щекам его текли слезы. Завуч поднял руки, и я увидел, что запястья его одеты в грубые деревянные колодки, скрепленные бечевкой.

— Освободите меня! — всхлипнул завуч. — Руки болят!..

Я очень хотел посмотреть, чем же завершится потасовка между моими боевыми друзьями и этой бешеной детворой, и пытался снова приподнять крышку люка, поэтому от колодок завуча освобождал Олег.

— Больно… Больно… — стонал тот.

— А разве ваш педагогический опыт ничего вам не подсказывает? — спрашивал мальчик, распутывая веревки.

— Что он мне должен подсказывать? — очумело вскинулся Валентин Сергеевич.

— А хотя бы то, что при детях плакать не следует!

Люк неожиданно распахнулся, и меня с такой силой двинули в лицо, что я снова упал, и в подвал, шумно дыша, один за другим ввалились два человека.

«Живы! — хотел было я сказать. — Ребята!..» — сказать — но тут же осекся, потому что вспомнил, что оба они, и Валька, и Серега, давно уже умерли, что передо мной вовсе не люди, а тени людей, те же самые призраки.

— Сучье племя! — сказал Валька и знакомо, исподлобья глянул на меня. — Всего искусали… — Он показал ободранную руку, выглядывающую из разорванного рукава. — Погоди, погоди… Егор?