«Мне не уцелеть, не уцелеть… — со всею ясностью поняла Анна. — Ничего у них не получится… Сделай они хоть тысячу новых крепов — ничего. С природой спорить бесполезно… Мертвый ты или живой, ты все равно просто человек. Человек! — Она прикусила от боли губы… В наушниках шуршали только ею слышимые голоса — казалось, это голоса всего человечества, видимого и невидимого. — Творение не спорит с творцом…»

— Вот он! — Солдат показывал в окно.

Лилипут даже подпрыгнул. Он пощелкал пальцами и заставил генерала взять себя на ладонь. Оттуда, как с обзорной площадки, он смог выглянуть на улицу.

Танк медленно разворачивался. Огромные гусеницы отбрасывали гальку, один камушек звякнул в стекло. Французы осаживали своих лошадей. Ящик с медными стволами при резком повороте завалился набок. Но появившийся на улице человек ничего этого просто не видел. Тимур — Анна сразу узнала его — прошел сквозь сверкающую высокую броню, обратив на нее внимания не больше, чем на легкий порыв ветра. Мастер шел медленно; было видно, как он устал.

— Живые… — сказал генерал. — Опять живые!

Множество соединений, миллионы пощелкивающих реле. Анна протянула руку и твердыми пальцами взяла наушники. Голос председателя комиссии, несмотря на идеальное соединение, звучал как-то отдаленно, он с трудом прорывался в ее сознание.

— Умница, девочка… умница! — восторженно хрипел старик. — Мы победили, победили! Процесс пошел! Пошел!

«С чего это он решил? Какого рожна мы победили, когда ничего еще вовсе и не сделано… Все только предстоит!»

— Почему мы победили? — спросила она в микрофон.

— Сейчас! — простонал голос в наушниках. Голос старикашки-председателя стал приторно-сладким, дрожащим, и аккомпанементом к нему, сладким соусом к этой тягучей шоколадной конфете были шепоток, придыхание, поскрипывание стульев. Шепоток был столь явствен, что за ним легко угадывались остальные мертвые члены комиссии. — Сейчас все произойдет… Сейчас! — Он сдержанно кашлянул, и можно было даже увидеть капельки белой мокроты на дырчатой телефонной трубке рядом с вялыми, дрожащими губами председателя. — Увидимся еще!..

В наушниках стало тихо. Анна ощутила острую боль в позвоночнике — ее тело, будто большой бритвой, рубило пополам. Лезвие было ледяным. В зеленой шкале рации отражалось собственное чужое лицо. В последний раз в жизни она видела глаза своего учителя, так долго существовавшего в ней как второе «я», как чужой опыт, как неотъемлемая часть.

— Живых! — пискнул лилипут. — Живых… — Он просто задохнулся от ярости. — Всех уничтожить! Всех живых уничтожить!

Анна расстегнула верхнюю пуговицу плаща. Двое полицаев за окном, вывалившись из-за какого-то забора прямо навстречу Тимуру, вскинули свои винтовки.

«Что ему сделаешь? Что ему сделаешь? — подумала Анна. — Он живой. Просто живой мальчик, играющий в свою куклу. Кукла отдельно, ребенок отдельно! Что ему сделаешь?!»

Несколько бесполезных выстрелов в упор, и один из полицаев взял винтовку за ствол, хотел ударить Тимура прикладом. Полицай был уже почти прозрачным, невесомым, он растворялся в воздухе. Растаяло и оконное стекло, на его месте проступили почерневшие осколки и кривая рама сожженной почты.

— Генерал! — сказала она и поднялась со стула. — Генерал, мы, кажется, победили. Эксперимент завершен, — и сама поразилась своему голосу. — Вы правы! Всех живых без жалости уничтожить!

После атаки на одежде остались неприятные жирные пятна. Захотелось переодеться, но почему-то я подумал, что свежая рубашка будет означать наше поражение. Чистое надевают перед смертью, а я никак не собирался выбрасывать белый флаг. Напротив, я только-только разозлился. Только-только достиг необходимого для хорошей драки градуса раздражения. Собрав несколько рассыпавшихся таблеток, я спрятал их в карман и осмотрел нашу позицию. Ничего утешительного. Никаких шансов. Обложили со всех сторон. Даром что мертвые — а шашками машут. Французы вообще не вояки, так, тени какие-то из Большой детской энциклопедии, хотя от полицаев такая вонь — похлеще винтовочного штыка проймет.

Медные стволы заряжали свежеотлитыми свинцовыми пулями. Каждую такую маленькую пулю вставляли ввосьмером, как снаряд. Даже на расстоянии я мог разглядеть капельки пота на лицах французов, по искривленным губам прочесть бранные слова. В кустах я заметил подобие деревянной лебедки. Расстреляют из пугачей в упор — и думать не будут. Непонятно, почему до сих пор медлили?! Нету все-таки у мертвых того куража, кишка у них тонка против живых, уверенности в себе не хватает, с волей у них непорядок.