— По справедливости.

Войдя в костел, Вильк и Чтан с благоговением отслушали обедню и приободрились. Они не потеряли присутствия духа даже тогда, когда после обедни Ягенка в притворе снова приняла святую воду из рук Збышка. У ворот они в ноги поклонились Зыху, Ягенке и даже аббату, хоть он был врагом старого Вилька из Бжозовой. Правда, на Збышка они глядели исподлобья, но не выдали себя ни единым звуком, хотя сердце у них щемило от муки, гнева и зависти и Ягенка никогда не казалась им такой красавицей, сущей королевной. Лишь когда поезд тронулся в обратный путь и до них издали долетела веселая песня причетников, Чтан, отфыркиваясь, как лошадь, отер пот со своего заросшего лица, а Вильк, скрежеща зубами, проговорил:

— В корчму! В корчму! Горе мне!..

Тут они вспомнили, отчего им в прошлый раз стало легче, ухватились опять за камень и в ярости покатили его на прежнее место.

Меж тем Збышко ехал рядом с Ягенкой, слушая песни причетников аббата, однако, когда поезд проехал с версту, он осадил вдруг коня и сказал:

— Ба! Совсем позабыл! Я ведь хотел заказать службу о здравии дяди. Придется вернуться.

— Не возвращайся! — воскликнула Ягенка. — Пошлем человека из Згожелиц.

— Нет, я ворочусь, а вы меня не ждите. С Богом!

— С Богом! — сказал аббат. — Езжай!

И лицо у него повеселело, а когда Збышко скрылся из виду, он неприметно подтолкнул Зыха и сказал:

— Поняли?

— Что?

— В Кшесне он, как Бог свят, будет драться с Вильком и Чтаном, а я только этого и хотел и к этому клонил все дело.

— Они парни храбрые! Еще ранят его, тогда что?

— Как что? Коли он будет драться за Ягенку, как же ему потом думать про дочку Юранда? Не она, а Ягенка станет тогда его госпожой, а я только этого и хочу, — он мой родич и пришелся мне по сердцу.

— А как же с обетом?

— Да я тотчас его разрешу! Разве вы не слыхали, что я сам посулил ему это?

— Ума палата, всегда-то вы найдетесь! — ответил Зых.

Аббат, польщенный похвалой, подъехал поближе к Ягенке и спросил:

— Ты что нос повесила?

Она склонилась в седле и, схватив руку аббата, прижала ее к губам.

— Крестный, вы бы послали песенников в Кшесню.

— Зачем? Перепьются они в корчме — и только.

— А может, помешают ссоре.

Аббат бросил на нее быстрый взгляд и вдруг резко сказал:

— Да хоть бы его там и убили!

— Тогда пусть и меня убьют! — воскликнула Ягенка.

И все горе, все сожаления, которые накопились в ее груди со времени разговора со Збышком, излились вдруг в потоках слез. Увидев, что Ягенка плачет, аббат обнял девушку рукою так, что укрыл ее чуть не всю широченным своим рукавом, и заговорил:

— Не бойся, доченька, ничего не бойся. Они могут там поссориться, но ведь и Вильк с Чтаном — шляхтичи, не станут они нападать на него все вдруг, на поединок вызовут, как рыцарский обычай велит, ну а уж он-то с ними справится, хоть бы и с двумя сразу драться пришлось. Что ж до дочки Юранда, то одно скажу тебе: ни в одном лесу не растет дерево для их ложа.

— Коль она ему милее, так и я его не хочу! — сквозь слезы сказала Ягенка.

— Чего же ты тогда хнычешь?

— Боюсь за него.

— Вот уж подлинно бабий ум! — со смехом воскликнул аббат.

Тут он нагнулся к уху Ягенки и сказал ей:

— А ты, девушка, про то подумай, что, и женится он на тебе, все равно ему не раз драться придется, — он ведь шляхтич.

Нагнувшись еще ниже, он прибавил:

— А женится он на тебе, как Бог свят, женится, и в самом скором времени!

— Где уж там! — возразила Ягенка.

А сама тотчас заулыбалась сквозь слезы и глянула на аббата так, будто хотела спросить, откуда же он это знает.

Меж тем Збышко, вернувшись в Кшесню, проехал прямо к ксендзу, так как в самом деле хотел заказать службу о здравии Мацька; уговорившись с ксендзом, он направился прямо в корчму, где надеялся застать молодого Вилька из Бжозовой и Чтана из Рогова.

Он и впрямь застал там обоих. Народу в корчме было полным-полно, пила тут и шляхта, знатная и мелкая, и мужики, и даже несколько захожих штукарей показывали всякие немецкие штуки. Однако в первую минуту Збышко ничего не мог разглядеть, так как окна в корчме, затянутые воловьими пузырями, пропускали мало света; только когда слуга подбросил в печку сосновых щепок, Збышко увидел в углу за братинами пива волосатую рожу Чтана и суровое, гневное лицо Вилька из Бжозовой.

Тогда он медленно двинулся к ним, расталкивая по дороге толпу, и, подойдя вплотную, с такой силой ударил кулаком по столу, что грохот пошел по всей корчме.

Вильк и Чтан вскочили с мест и, сдвинув наперед кожаные пояса, хотели уже схватиться за мечи, но не успели они этого сделать, как Збышко бросил на стол перчатку и, говоря в нос, как было в обычае у рыцарей при вызове на бой, произнес следующие, совершенно неожиданные, слова:

— Коли кто из вас или других рыцарей, присутствующих здесь, станет оспаривать, что панна Данута, дочь Юранда из Спыхова, — самая прекрасная и самая добродетельная девица на свете, то я вызову его на поединок, конного или пешего, до первого коленопреклонения или до последнего вздоха.