– Обыскать меня? – медленно повторила та, стараясь вникнуть в смысл сказанного.

– Да, – ответила женщина, – вы должны снять платье, чтобы я могла хорошенько осмотреть его. Раньше, когда посетителей пускали в тюрьму, мне частенько приходилось заниматься этим; так уж вы лучше и не пробуйте меня обмануть. Я отлично умею находить в нижних юбках бумагу, проволоку или веревки. Ну же, гражданка! Чем скорее вы все это проделаете, тем скорее увидитесь с заключенным.

Возмущаясь в душе, гордая леди Блейкни вынуждена была покориться, понимая, что никакие протесты не помогут. Равнодушно следила она, как грубые руки шарили в карманах ее платья, как достали и положили на стол стальную проволоку и маленький кинжал; как пересчитали золотые монеты в ее кошельке и снова положили их обратно. Убедившись, что на Маргарите ничего больше не было спрятано, женщина помогла ей одеться и отворила дверь, позади которой терпеливо ждал Шовелен. Не заметив на бледном лице Маргариты следов перенесенных унижений, он вопросительно взглянул на женщину.

– Две проволоки, кинжал и кошелек с двадцатью луидорами, – коротко ответила та.

Спокойно выслушав этот доклад, как будто он вовсе его не интересовал, Шовелен так же спокойно сказал Маргарите:

– Сюда, гражданка!

Леди Блейкни последовала за ним и через минуту очутилась перед тяжелой, обитой железом, дверью с маленьким решетчатым окошечком.

– Здесь! – просто сказал Шовелен.

Два национальных гвардейца стояли на часах у самой двери; двое других ходили взад и вперед по коридору и остановились, когда Шовелен назвал себя и показал официальный трехцветный шарф. Сквозь решетчатое окошечко на Шовелена и Маргариту кто-то внимательно посмотрел.

– Кто там? – спросили из камеры.

– Гражданин Шовелен из Комитета общественного спасения, – последовал быстрый ответ.

Послышались звон оружия, стук отодвигаемых засовов, звук ключа в замке, и дверь тяжело повернулась на петлях.

Поднявшись на две ступеньки, Маргарита вошла в дежурную комнату, ярко освещенную стенными лампами; этот свет так поразил ее после полутемного коридора, что она принуждена была в первую минуту закрыть глаза. Душный воздух был полон табачного дыма, запаха вина и еды. Над дверью было большое решетчатое окно, выходившее в коридор. Комната была полна солдат; они сидели или стояли, некоторые лежали на циновках и, по-видимому, спали. Один из них был, очевидно, старшим между ними, так как по одному его слову утих царивший в комнате шум, после чего солдат вежливо обратился к Маргарите:

– Пожалуйте сюда, гражданка!

Подойдя к большому отверстию в стене налево, представлявшему собой дверь, хотя сама она была снята с петель, он отодвинул загораживающий дверной проем тяжелый железный засов, жестом приглашая Маргариту пройти дальше. Она инстинктивно оглянулась на Шовелена, но тот уже исчез.

Вероятно, сердце солдата, пропустившего Маргариту в камеру, еще не совсем огрубело, и ему стало жаль красивой молодой женщины, но, как только Маргарита переступила порог камеры, гвардеец снова опустил засов и сам замер возле него на часах, повернувшись спиной в ту сторону, где находился заключенный.

После ярко освещенной дежурной комнаты камера казалась почти темной, и Маргарита сначала ничего не увидела. Сделав несколько шагов вперед, она при свете стоявшей на столе маленькой лампы различила другой стол, два стула и небольшую, но, по-видимому, удобную походную кровать. У стола, положив голову на протянутую левую руку, сидел сэр Перси. Маргарита не вскрикнула, даже не вздрогнула. Призвав на помощь свое мужество, она неслышно подошла к нему и, опустившись на колено, благоговейно прижалась губами к бессильно свесившейся руке.

Сэр Перси вздрогнул и, приподняв голову, быстро прошептал:

– Говорю вам, что не знаю, а если бы знал…

В этот момент Маргарита, обняв его за шею, положила голову ему на грудь.

Тогда, медленно повернув к ней голову, Блейкни взглянул ей прямо в лицо покрасневшими глазами и проговорил:

– Моя дорогая, любимая, я знал, что ты придешь.

Он сжал жену в своих объятиях, и, когда она снова взглянула на него, ей показалось, что состояние, в котором он ей представился в первую минуту, было лишь плодом ее собственной тревоги за любимого человека, что теперь в его жилах по-прежнему течет горячая кровь, а благородное сердце, как прежде, полно жажды самопожертвования.

– Перси, – нежно произнесла она, – нам нельзя долго быть вместе. Твои палачи думают, что мои слезы окажут свое влияние там, где их дьявольские выдумки потерпели поражение.

В глубоких синих глазах Перси сверкнул прежний веселый огонек, когда он снова заговорил.

– Дорогая моя женушка, – сказал он с напускной веселостью, хотя его голос дрожал от сдержанной страсти, – как плохо они нас знают, не правда ли? Но ты со своей чудной, мужественной душой обманешь все ухищрения сатаны и его приспешников. Закрой глаза, моя радость, иначе я сойду с ума, если буду смотреть в них.