— Давай вниз. Включи-ка «pass», — бесцветным голосом приказывает человек.

— Вы — служащий отеля? — осведомляется Гаршва. — Да.

Гаршва нажимает на кнопку «pass». Лифт начинает спускаться без остановок на этажах.

— Хорошее лето, — говорит человек.

— Очень.

— Felix culpa для вас не подходит. Думаю, вы шагнули в осень.

— Вы читаете мои мысли? — удивленно спрашивает Гаршва.

— Есть немного. Я тут заметил некоторую диспропорцию.

— У меня?

— Совершенно верно. Правая сторона лица слегка кривая. Правда, кривизну эту разглядеть трудно, зато на фотографиях…

— Я сопротивлялся приходу в этот мир. Тащили щипцами. Врач слишком перестарался и… поэтому снимаюсь в определенном ракурсе, — прерывает его Гаршва.

— Именно это и хотел отметить.

У рыжего человека большие руки и все в веснушках.

— Вы ирландец? — спрашивает Гаршва.

— Я не интересуюсь своим прошлым, потому что его у меня нет. Вот вы — другое дело. О нет, я не осуждаю, это нормально, вы следуете вечной традиции.

— Простите, но…

Человек пристально смотрит на Гаршву. Священник, многое познавший, знающий все про грешников.

— Слишком поздно.

— Что — слишком поздно?

— О felix culpa quae talem ас tantum meruit habere redemptorem [53] . He забыли?

— He могу забыть.

— То-то и оно.

— Если вы помните, — быстро частит Гаршва, — если вы помните, я думал, я считал, что молюсь, хочу загладить вину.

— Слишком поздно, — говорит человек и машет веснушчатой рукой. — Вы любите размышлять о Христе. А разве Христос говорил о своем прошлом?

Как долго ползет вниз лифт, не останавливаясь нигде на этажах! И Гаршва думает, что этого человека он хотел бы постоянно видеть рядом с собой, беседовать с ним.

— Тогда сатана взял его в святой город, поставил на вершине храма и сказал ему: если ты Сын Божий, падай вниз, — замечает Гаршва.

— Мания величия вам не грозит, — ласково утешает человек.

Он поглядывает на световое табло. Цифры не загораются — под потолком темный орнамент. А лифт между тем ползет вниз.

— Ноги Йоне в белых туфельках, — бесцветно произносит рыжий человек. — И отец, разглядывающий Пажайслийсский монастырь И крик матери на гибнущей земле. И две клейкие вишни, что сплелись стволами. И одно-единственное стихотворение на смятом листе бумаги. И улыбающаяся старушка.

— И lioj, ridij, augo? — потрясенно, с надеждой спрашивает Гаршва.

— Душа умершего в белом саване. Ваше спасение.

— Я соберу все осколки, — обещает Гаршва. Ему очень хочется тронуть рыжего за руку, но он не решается. — Я вас не забуду.

— Забудете. Мы уже в lobby, — говорит человек.

— Уже в lobby?

— Да. Помните притчу об ангеле и новорожденном?

— Нет.

— Когда ангел прощается с новорожденным, он прикасается пальцем к его лицу, чтобы тот на земле не вспоминал о небесах. Вот почему между носом и верхней губой выдавлена ямка. У вас кривоватое лицо на фотографиях. Уразумели сравнение?

Гаршва всматривается в лицо рыжего человека. На этой маске нет ямки между губой и носом.

— У вас нет ямки, у вас ее нет! — кричит Гаршва.

— Зоори. Единственное слово. Хорошее слово. Думайте о нем. Мечтайте о Зоори. Как замечательно мечтать о Зоори. И… откройте мне дверь.

— Я говорила ему. Он сильный. Ему везет. Он купил машину, наш счет в банке растет, он приглядел дом на Ямайке. Я не могу развестись. Он внимательный и сердечный.

— И ты можешь спокойно думать о Вильнюсе?

— Не издевайся. Знай, работы я не боюсь. Я два года работала в швейной мастерской. Могу начать работать с завтрашнего дня. Не веришь?

— Прости. Твой муж. Ты должна понять.

— Я понимаю. Все две недели была тебе верна.

— Ты…

— Мы редко любим друг друга. Но думаю, скоро он меня захочет.

— И?

— Решай.

— Ты готова его оставить?

— Да.

— Я тут немного накопил. Куплю еще один диван. Этот слишком узкий для спанья. Приходи, я буду ждать.

— Если я вернусь туда, в мастерскую, меня возьмут. Я была хорошей работницей.

В своем синем халате Гаршва выглядел усталым и поникшим. Резко обозначились морщины под глазами, уголки губ обвисли, он потрогал свое лицо дрожащими пальцами. Гаршва сидел в кресле, и стопки бумаги на столе были перетянуты резинкой.

— Прочитала мои записки?

Эляна лежала. Серенькая женщина, накрытая одеялом в синем пододеяльнике.

— Мне было больно. Не сердись. Я не о литературной ценности.