В десять часов утра, когда в дверях возник Антанас Гаршва, Стевенс читал Daily News в пустой таверне. Стевенсу нравился этот стройный, слегка сутулящийся, светловолосый мужчина. Он частенько заходил сюда в дневное время, у него был приятный голос, и он не любил хвастаться или жаловаться. Стевенса вполне устраивали их отношения — отношения владельца таверны и ее завсегдатая. Болтая с Антанасом Гаршвой, Стевенс всякий раз убеждался, насколько правильно устроена его собственная жизнь.

Антанас Гаршва снова видел перед собой знакомые предметы и знакомого человека. Светлые прозрачные бокалы, накрытые розоватыми клетчатыми скатерками, пока еще чисто подметенный пол. Сияли зеркала, основательно надраенная стойка бара, красная клеенка на высоких стульях, телевизор в углу под потолком, музыкальный автомат, посверкивали напитки в бутылках. И только пыльные рожи старых боксеров висели по стенам, подобно неприкосновенным реликвиям.

Антанас Гаршва снова вдыхал легкий, стойкий даже при открытых окнах запах пива и мочи. Услышав шелест Daily News, он произнес:

— Привет, мистер Стевенс!

— Привет, мистер Гаршва!

На лице хозяина проступила улыбка — самый любезный вариант услужливости.

— Мать задушила подушкой трехлетнего ребенка, а сама выпрыгнула в окно четвертого этажа. Это случилось в Bronx, — любезно проинформировал Стевенс.

— Далековато. Может, «Белой Лошади» плеснешь?

— Весть добрую, что ли, получил, раз пьешь шотландский виски? — поинтересовался Стевенс. — Скоро сюда подойдет еще один клиент. Надо поговорить. Важное дело.

Гаршва устроился за стойкой. В зеркале он видел свое лицо в обрамлении бутылок. Бледное и поблекшее, с темными подглазинами, и синие губы. Маску, отражавшуюся в зеркале, так и хотелось сорвать и смять.

— Хорошая у тебя корчма, Стевенс. Я бы купил такую.

— Ты копи, а я тебе потом эту корчму продам, — пообещал Стевенс, наливая шотландский виски из булькающей бутылки.

Торопливый глоток, и сразу учащенное дыхание, красные пятна на скулах.

«А парень-то не очень здоров», — подумал Стевенс.

— Если повезет, приглашу тебя поначалу партнером, сказал Гаршва. — Налей-ка.

— О.К.Yea… [12]

Солнечные квадраты пролегли вдоль половиц. Вспыхнул, засветился колпак на музыкальном автомате — стеклянный, волшебный шар: в нем отразилось внутреннее помещение таверны, вытянулась дальняя перспектива, отодвинулись куда-то назад двери, зыбким предчувствием обозначилась далекая улица. В шатком изгибе застыли мебель и люди. Антанас Гаршва сделал еще глоток.

Лицо в зеркале затуманилось, глаза заблестели. «Excited, excited [13] , он трет ладонями стойку», — осенило Стевенса. Белый песик потерся о наружную дверь и убежал, задрав хвост. На стойке бара лежали даймы и никели [14] — сдачу не принято тут же ссыпать в карман.

— Славная погодка, — заметил Гаршва.

— Yea. Уже не жарко, — согласился Стевенс.

Муж Эляны распахнул дверь таверны. Широкоплечий, темноволосый, с голубыми глазами, в давно не глаженном сером костюме, в спортивной рубашке, с выступающим вперед подбородком, упрямый и печальный, точно заблудившийся кентавр. Он выжидательно замер у двери. Гаршва сполз с высокого стула. Муж Эляны ждал, чуть подавшись вперед, и его коротко остриженные волосы воинственно торчали дыбом. Гаршва сделал несколько шагов. Оба стояли друг против друга до тех пор, пока в их глазах не промелькнуло решение: руки друг другу не подавать. «Если возникнет потасовка, Гаршва свое схлопочет», — решил Стевенс.

— Давайте присядем, — предложил Гаршва. Они выбрали столик рядом с музыкальным автоматом. — Что будете пить?

— А вы что пьете?

— «Белую лошадь». Заказать?

— Ага.

— Две, — Гаршва вскинул два пальца.

— И два стакана сельтерской.

Вернулся тот самый песик, опять потерся о дверь таверны и исчез. Стевенс принес рюмки и стаканы и, зайдя за стойку, углубился в газету. Шелест газеты и учащенное дыхание Гаршвы какое-то время были единственными звуками, раздававшимися в таверне. Муж Эляны вылил виски в стакан с сельтерской.

— А я не смешиваю, — заметил Гаршва.

— Знаю, — откликнулся муж Эляны.

У Гаршвы дрогнули веки.

— Мне Эляна говорила.

— Она рассказывала обо мне?

— Она призналась.

Муж Эляны с завидным спокойствием потягивал разбавленный виски.

— Я даже принял решение убить вас.

— Приняли решение?

— Да. Но потом передумал. Любовь сильнее смерти, не так ли, вы должны лучше знать, вы — поэт.

— Дурацкое дело. А я вызвал вас сюда… потому что совершенно противоположного мнения на сей счет.

Муж Эляны резко поставил стакан на стол. Несколько капель выплеснулось на розовую скатерть.

— Смерть сильнее любви, — проговорил Гаршва.

— Я всего лишь инженер, — муж Эляны. — И не умею мыслить так туманно. Поясните.

«Если завяжется потасовка, я подсоблю Гаршве», — решил Стевенс.

— Вчера я навестил своего доктора.

— Знаю. Вчера вы потеряли сознание.

— Она вам все рассказала?

Гаршва в третий раз приложился к рюмке. Сделал глоток, провел по губам ладонью. Он внимал инженеру, как будто тот был ксендзом, отпускающим грехи. «Не нравится мне, что Гаршва так боится», — разозлился Стевенс и перевернул лист Daily News. В таверну ввалился небритый оборванец, утративший человеческий облик, и потребовал бокал пива. Воцарилась тишина. С Bedford Avenue донесся гул проносящихся мимо автомобилей.