Сажусь и лезу под плащ-палатку. Голова кругом — с голодухи и недосыпа.

— Спи сладко, котик, — бормочет Барсук.

Темно под плащ-палаткой, чадно, а вроде как свой дом. На всю грудь махорю. Говорю:

— Ты там позорче, не прошляпь снайпера.

— Свои наркомовские тебе отдадим, — обещает Пашков. — Срежь гада!

Барсук вздыхает:

— Я б своего кота сейчас словил — и за пазуху. Коты горячие, как печка.

По голосу — улыбается. Сейчас выдаст улыбочку — зубы у него вставные, из нержавейки.

Слышу шепот:

— А жрать охота, Миш!

Бормочу:

— Терпи, боец, играй на зубах и терпи.

Эх, дождаться бы солнца! Подставил бы себя: пусть печет. На всю жизнь отогрелся бы…

Старшина степенно, без спешки разливает водку. Сидим на корточках, кружки тянем. Теперь все при нас: кружки, котелки: разжились за счет убитых, так сказать, на полном вещевом довольствии.

Стукнулись кружками — и махнули свои наркомовские сто граммов. Я — из Ленькиной, неразлучен с ней. Эх, Ленька, Ленька…

Софроныч у Барсука швы ощупал, у Пашки — и за меня. А разве ж это обмундирование? Вонючая слипшаяся тряпка, цвета не углядишь. Все ссалилось, сто раз намокло, в грязи тонуло, кровью мазалось, да понизу — в моче. Швы и не поворошишь: выворачивать ровно рогожу надо.

— Дергаешься ты, Гудков, — говорит старшина. — Нервный, что ли?

Карабинчик у него в аккурат за плечом. Барсук аж облизывается: такой бы ему.

— А коли нервный, — спрашиваю, — стало быть, хреновый человек, плохой?

— Да нет, Гудков. Я к тому: держаться надо. Нервные и нежные в окопной войне первыми гибнут. — И садится на ящичек, карабин кладет на колени. — Дай курнуть, Барсуков.

Посасывает бычок и рассуждает — я так думаю, для успокоения нас:

— Я вам доложу, ребята, еще не известно, где воевать лучше — в бетоне или вот так, на божьем свету. Я в сорок первом, еще до Старчака, бой принял в бетонном колпаке: первый номер при «максиме». Через десять минут дышать — да одни пороховые газы! Потерпели (круги в глазах, гляди, и своих подстрелим) — и на свет божий. Бой, а мы блюем на карачках. Чуть под расстрел не пошли…

Я поигрываю кружкой и о Леньке думаю. Где сейчас его батя? По мирному времени он с моим батей шоферил. Души не чаял в Леньке… Мы с Ленькой до пятого класса вместе учились; втроем и шли: Ленька, я и Ефим, да еще Унков. Ленька к отцу на автобазу пошел, нужда погнала…

— Немцы пойдут, — говорит Гришуха старшине. — Около тебя с бидоном образуется настоящий очаг сопротивления. Никто от водки не сдвинется. Насмерть будут стоять и призывать не надо: «Ни шагу назад!» Никто этот шаг и не сделает…

О Колгуеве думаю: «Не мог своих продать. Ведь не сам трепался по радио, а документы у пленного отнять проще простого. Оговаривают Генку…»

Старшина ровно не по грязи ходит: чистенький, набритый, подворотничок белее первого снега. Говорит, говорит и примолкнет: вслушивается. У стены — бидон с водкой. Мы глаз не сводим с бидона: махнуть бы еще…

— Какая же вы строевая часть? — рассуждает старшина. — Вы ополчение. Под Москвой таких немцы батальонами клали.

— На затычку мы, — уточняю.

— Это верно: ополчение, — рассуждает старшина. — Разве мыслимы такие потери в окопной войне? Без малого трети полка нет, а еще и не воевали. Немцы на выбор кладут, как в тире…

— Больше не кладут. — Барсук циркнул сквозь зубы, есть у него это — блатное.

— Треть полка?! — переспрашивает Гришуха. — Да неужто каждый третий?

Видать, ошарашил его такой счет.

— Под Москвой ополченцев как чурок валили, — говорит старшина. — Наших после боя зарывают триста, немцев — двадцать, от силы тридцать… Это еще до наступления.

— Прослышаны, — перебивает его Гришуха. — Под Левково, это на Рогачевском шоссе, неполный взвод немцев — человек двадцать — навалял наших под три сотни. Те в атаку бежали: в пальтишках, ватниках. Медленно перли по снегу, густыми цепями и «ура» кричали, а немцы их из пулеметов расстреливали… Это факт: своим мясом завалили немцу дорогу, захлебнулся кровью, но только не своей. По самые ноздри стоит немцу наша кровь.

— Здесь, они больше так не возьмут, — вдруг заводится Барсук, аж бледнеет с лица. — Ученые нынче!