— Меня?

— Да.

— Глебом.

— А Чистеньким бы поточнее. — Капитан спрятал пистолет, покачал головой. — До самого Бартенштайна прорвался. — И приказал прежним, почти злым голосом: — Возьми у старшины, он барахлишко выдавал, обоймы к «парабеллуму». Пяток хватит.

Когда Глеб вернулся, капитана не оказалось на месте. Глеб долго ждал, сидя на пороге, вспоминая Элизабет Конрад и коря себя за кощунственность желаний, но это мало помогало. Он снова возвращался в волнующий миг, когда обнажились ее груди, пусть только сверху, однако такие неожиданно-полные и снежно-белые, чистые. Он сидел и мечтал о поцелуе. Он никогда не целовал женщину. Неужели это возможно?!

Он мог так думать. Наконец-то всё позади: ужас ареста, военная тюрьма, допросы, трибунал…

Но самое главное, все рядом с этим ничтожно: он на передовой! И вот в руках у него автомат, и совсем скоро он докажет всем, чего ради бежал из училища, — тоже выдумали: дезертир, предатель! Всем, всем докажет!..

А потом до Глеба дошел жуткий, потусторонний смысл бумажных бланков — он увидел их у старшины. Это же будущие похоронки!

Старшина сказал на его непонимающий взгляд:

— На всю 139-ю отдельную штрафную роту, даже с запасом. Обычная канцелярия, солдат.

И сейчас до Глеба дошел смысл и этих слов, той плотной пачки пустых бланков, стянутых резинкой. Пока пустых… Столько бланков — почти на всех!

Подул холодный ветер. Замелькали снежинки. Закачали верхушками уцелевшие липы.

Капитан вернулся с замполитом. Они потолковали в гостиной. Замполит ушел, похлопав Глеба по плечу. Вышло это искренне, без натяжки.

— Заходи, ординарец!

Капитан лежал на широкой кровати графа под пуховой периной. На полу стояли грязные сапоги.

— Палаты каменные не наживешь трудами праведными. — Улыбка, казалось, смыла с лица капитана судорогу неослабного напряжения. Он глянул на Глеба просто и спокойно. Помолчав, наслаждаясь постелью, он спросил: — Ну как, не жмут валеночки? Морозит…

— Никак нет.

— Выходит, ты дезертир наоборот?

— Выходит так, товарищ капитан.

— Ну и как, доволен?

— Еще бы, я на передовой!

— Чудак! Думаешь, в штрафной удалые ребята? По пятьдесят восьмой к нам, в «шурочку», не направляют.

— «Шурочка»?

— A-а, так штрафную называют фронтовики… Бывших кулаков один раз прислали, сразу двести пятьдесят душ. Диковинное дело. Насколько известно, их в общем порядке призывают, идут на комплектование обычных частей. Но чем черт не шутит, пока Господь Бог спит! Сам их получал, сам их в бой повел. Сам и все похоронки подписал. Крепко дрались мужики. А пятьдесят восьмую знаешь?

— Шили мне, но…

— Не пришили?

— Да, товарищ капитан.

— А крепко лупцевали?

— Сознание терял.

— В штрафной удалые ребята? — Капитан усмехнулся — опять жестко, коротко, а глаза будто застеклили — холод и непримиримость, — Легенда! Насильники, растратчики, пакостники, трусы, пьянь, в основном — тыловая вошь. Жулье — тоже рыхлый народец. Форсу… а драпают первые. — Не солдаты — мусорщики. Не все, разумеется. А встречаются… специалисты! Не люди — волки!.. Кадровых вояк — счесть по пальцам. Из всего пополнения: бывший подполковник, не то Светланов, не то Светлаков…

— Светлов, товарищ капитан, я с ним шел…

— …Несколько разжалованных младших офицеров-фронтовиков, бывший старшина да бывший старший сержант-разведчик. Четыре ордена и три ранения — всего этого лишен трибуналом. С первого дня войны — на передовой. Лицо обгорелое — боязно глядеть. А из-за чего трибунал? Троих «языков» взял, а представил одного. Двоих в блиндаже, на ничейной полосе, припрятал: руки, ноги спутал. Чтоб не орали — ручную гранату за чеку к двери пристроил. Снаружи потянут — капут… Сержанта — в поиск. Он в блиндаже отлежится — и волочет очередного. На последнем задымил. У фрица — борода, а от голода едва жив. Дознались — и под трибунал нашего голубчика. А вообще здесь!.. — Капитан мотнул головой. — По положению — это офицерская штрафная рота. А комплектуют… Я уже больше трех месяцев здесь… Самые разные люди: от рядового, от урки из лагеря или растратчика, насильника или еще какого жука из тыла, сплошь штатские, оружия и не держали… и до бывшего подполковника, как твой Светланов…

— Светлов, товарищ капитан.

— …Кто, как формирует часть, не знаю. Там… Там… в общем, сам видишь. Я сюда дуриком попал, из госпиталя. На армейском распредпункте спросили: кто хочет на штрафную командиром, двойной оклад и ускоренное производство? Я и двинул. Я любопытный. Не из-за денег и звездочек. Я, брат, до всего любопытный. Все народ высматриваю на войне, тут о нем полное представление. Не надо тупить глаза в библиотеках. Такой срез по всем душам!.. Вот, думаю, все пробовал, а это еще нет… А вообще вру, не верь мне… Жить я не хотел тогда, лучше б сдох в госпитале, а то все врачей удивлял живучестью. Сдох бы и… Вот и выкликну лея… Да, учудил ты, курсант, в орлянку решил сыграть: жить — не жить, да?