А погодя она повторяет свое излюбленное выражение. Собственно, оно не ее, а Уайльда: «Образование — вещь прекрасная, но следует помнить: тому, что стоит знать, нельзя научиться».

Я сделал вид, будто занят, — лишь обозначил улыбку, а сам ушел в свои слова. Они меня буквально стукнули. Это ведь так и есть: все здесь, чтобы освободить, расчистить дороги к любви, чтобы, наконец, любить — любить во весь размах и до последнего часа. А я полагал, смысл — в борьбе, постижении истины, доказательствах своей единственности и вообще способностей. Но это же от обезьяны, не от начал добра…

Что ж я, дурень, не понимал это?! Самое первое — и не видел?!..

Я просто глуп и слеп, а еще что-то вознамерился открыть людям. Открывать, не понимая добра и любви… В чем же мой смысл?..

Заснуть удается не сразу. Я лежу и размышляю о том, что слава — предрассудок, что без своих рекордов я для общества ничего не значу и что день пробы близок. Я даже прикинул дату, это несложно — я знаю, сколько тренировок нужно на сброс нагрузок и восстановление до призовой свежести. И в то же время я держу в памяти те слова. Меня всего осветило… Я, даже помимо воли, стал внимательней к суевериям. Да что там внимательней! Это уж как Божий день: в них своя символика, обнажение скрытого смысла, закономерностей. А до сих пор я скалил зубы: так все это, блажь в чистом виде… Но почему в ней тогда глянула такая злоба?..

Редкий рейс в Москву не угляжу деревенских баб… с полными ведрами. Бабы толстые, на них понакручены все теплые одежки, что есть в доме.

Ведра на коромыслах в затейливой резьбе или просто в руках. Ведра дымятся, чинно плывут, покачиваясь…

Каждый раз прикидываю: «Сколько ж счастья, коли верить примете, нанесли вы мне! А его нет! И вся моя жизнь на ребре! Почти банкрот!..»

Разве так?! Свет-то от тех слов во мне. И впрямь, а мое чувство к ней?! А она?! Наши чувства?!

Господи, что же это я слеп так и путаюсь, не вижу элементарных вещей?! Безнадежен я, что ли?..

Нет, нет я все мерил первородным обезьяньим смыслом, а то счастье во мне, в нас, жизнь нас не обо игла. Это все я: считал, счастье — рекорды, свершения в тех кровно-важных книгах, а счастье — чувства дорогого человека, единственная любовь и единственный дорогой человек. Как же я смел писать, не сознавая это? Как смею любить ее, проклиная жизнь за недостижимость счастья, отказы в счастье?

Оно уже со мной, полными ведрами — а я?! И я еще смею что-то сочинять. Большая серая крыса — вот я со всей своей правдой. Но злоба, откуда та злоба?..

Эх ты, только в себя и смотришь…

Мы все время обделяем себя в святом чувстве, жертвуя им ради химер счастья. А самое высокое, единственное, другого нет и не будет — мы уступаем, дробим, отдаем, не замечаем, идем мимо… Да что там идем? Топчем…

И все ждем фанфар, лучезария… Крысы!..

Сокращения мышц пробегают по телу, будто они струятся. И это так: усилия одной группы мышц подхватывает другая или другие. Лишь неумелый атлет напрягает сразу все мышцы, все тело, а в настоящей работе — это как с подросшей травой: ветер волнует не всю ниву сразу, а лишь ряд за рядом, от горизонта до горизонта.

Никакая самая свирепая костоломка в зале не способна смыть память ласк — они на мне: в памяти кожи, мышц, на губах… Помню их грудью, животом, ногами — везде они. И губы хранят напор ее губ. Совершенно безумное чувство: она отпадает к подушке, руки распускаются на моей шее, рот приоткрыт, уступает в поцелуе. Я вбираю ее дыхание. И уже невидящий взгляд, растворенность зрачка и прерывистое дыхание на полустоне. И неистовое желание укротить ее тело, смирить напором ласк и силой…

И уже не полустон, а стон, почти рыданье…

И все — памятью во мне и на моем теле.

И все пропускаю через себя в мгновения. В жизни наслаиваются десятки минут, а память, вот сейчас, воспроизводит в доли секунды. А уж когда минуты (как сейчас между подходами к штанге), память, кажется, способна раскрутить десятки лет жизни. Все видишь сразу — великое множество картин как бы в параллельном просмотре.

Я отдыхаю, исчезает давление веса из мышц, суставов, и сердце западает на привычное место: ровные, гулкие удары.

Сергей (он старше меня на полтора десятка лет) рассказывает что-то о старшем тренере сборной. Я плохо слушаю. Я просматриваю картинки с последними ласками и последним подходом к штанге. Эти два фильма память гонит в параллель. В фильме о тяжести я высматриваю свое поведение под штангой — в какой степени подчинены заданной схеме работы мышцы, в какой форме мышцы, как справляюсь с весом, что ждать от следующего подхода и что можно ждать в ближайшие дни в данном упражнении, и вообще каков я — есть ли сила…

И фильм о ласке память раскручивает: он важен мне, это требует чувство, которое я не смог притупить и за десять лет. И даже огромное «железо» — три с лишним часа суровой работы с паузами всего на две-три минуты — не властно над его энергией. Одно чувство — оно больше рассудка — требует истязания себя тяжестями, исступленной работой, а другое твердит о нежности и ласке. Каждое готово присвоить меня всего…

На «железо» меня не хватит. Еще несколько лет, и не потяну нагрузки. Атлет проигрывает не силой, сила всегда с тобой, а утратой способности наращивать нагрузки, то есть добывать новую силу. Не хватает энергии. Уже не восстанавливаешься от тренировки к тренировке. И ничто не поможет, хоть сотри себя в работе.