Я живу заработками от силы. И эти заработки обращаю на образование в литературе и сами рукописи. Но рукописи в основном заворачивают, от рецензий черно в глазах, в петлю лезь. Люди щедры на добро веревочных петель. Вообще, эта цивилизация гуманна. От умных и добрых книг трещат полки… Я свои еще добавлю… Этажи человеколюбия.

Я предан спорту без славы, подобострастия газет и людей. Мне нравится душа тренировки. Да нет, я просто в нее влюблен. И по мне риск. Поединка поначалу боишься (за месяц места не находишь, плавит нервный жар); после приучаешься только опасаться его, а еще после — ждать, примериваясь. Ждешь — и знаешь, как встретить. Немного не по себе, но все чувства зацеплены, ни одного без надзора. Зато после, когда сворачиваешь нужный результат, что-то в тебе прибавляется, вроде прочнее стоишь.

В больших поединках риск всегда приставлен к тебе, всегда холодит тебя, но от этого уже не теряешь голову, а это кое-что значит…

Меня и заклинило на загородном рае — будто это последняя возможность раздвинуть завалы, разом все завалы.

Я ничего не знал.

Если жизнь дарит светлое, она припрячет под этим и нечто подлое, просто так, «добро на добро», не даст разойтись.

Я не ведал, что шоссе окажется заодно с соперниками, не говоря о недругах, а их более чем достаточно. Я ведь не обучен говорить назначенные слова, довольствоваться заданным пространством и двигаться в указанном направлении (ни шага в сторону), давиться невысказанными словами и чувствами: они переполняют, они утверждают твой мир, а ты давишь их, прессуешь, дабы забыть, отречься…

Я не ведал, что снега, холод, беспокойство за жену и дочь отнимут отдых, беспечность забытья, досуг — даже того, городского, не будет. Обычны стужи в тридцать — тридцать пять градусов, несколько раз термометр опускался к сорока. Бревна лопались ночами — всегда внезапно, резко и коротко.

И сна по-прежнему нет. Теперь-то я знаю: настоящий — вряд ли вернется. Сон — символ отношения к жизни. Надо спокойно, не горячась ладить с проклятой бессонницей.

И уж совсем я не предполагал, что влезу в долги. Недоделки строительства поглощают все заработки. Я лишь поспеваю раздавать четвертные то печнику, то слесарю, то плотникам, то электрику, то каменщикам…

В доме же по-старому дует из каждого паза. Декабрь, январь и первую неделю февраля температура во всех трех комнатах колебалась между девятью и двенадцатью градусами тепла. Я, жена, дочь по очереди прихварывали.

Так как я работаю вне сборной, то и массажисту плачу из своего кармана. Недешево обходится и «Фрида». Та же история, что и с домом. С меня все дерут, считают долгом драть и надувать. Ведь я счастливчик, из чемпионов, денег — куры не клюют, просто грех не ободрать. Это тоже форма любви людей.

В общем, я неплатежеспособен. На книжке деньги только под прожитье: еду и обязательные траты. Всего на четыре месяца. Поэтому работы в доме свернуты. Мы просто с утра облачаемся в толстые свитера, пальто и валенки.

Надежда одна: за рекордами — деньги. Я обязан собрать не меньше четырех-пяти рекордов. Без них мне не свести концы с концами. Без них я банкрот. Только спорт может выручить.

Я сбоку все время приглядываюсь к себе. Там, во мне, сила на эти рекорды. Я все время примериваюсь: не подведет, даст ли эти рекорды? Обстоятельства подпирают, в апреле, не позже, я должен выдать первый. Я уже наметил, это будет в жиме. В жиме я лучше подготовлен. Я могу подтренировывать его на даче, особенно в станке. В нем лежак наклонен под сорок градусов — позвоночник высвобожден и не надо захватывать на грудь в стойку сто восемьдесят — двести килограммов. Когда можно качать руки и грудь без этого захватывания — лучше не захватывать. Я могу лежа снимать вес со стоек и жать, по многу раз жать. Отдыхать — и опять жать.

Мне обязательно нужен рекорд. Пусть мне заплатят не как обычно, пусть наполовину меньше. Ведь я для всех — не тот: я проиграл, я не в ладах с чинами от спорта и вообще с теми, кто решает, как нам жить, куда идти, что говорить…

А это тоже складывает сумму за рекорд. Тут ведь нет твердой таксы. Сумма может быть и такая и такая — какую цифру выведет ответственный чин из спорта.

Черт с ними, с чинами, мне нужны деньги. Главное, прорезался бы рекорд и в ведомости была бы выведена хоть какая-то цифра.

А что до ненависти — значит, я чего-то стою. В общем-то, она и выгнала меня за город, в этот поселок.

Чтобы писать, нужны деньги. А деньги — это рекорды, рекорды. Как их слепить в городе, когда я не в сборной? А с рекордами мне по плечу любой ярлык.

Ведь я меченый…

В феврале я впервые почувствовал, что напряжение слабнет. Голубое безбрежное небо, капель, сиреневатые отливы в сугробах, сосульках, хруст ледка — я веселее постигал премудрости кочегарного дела, секреты сгорания различных сортов угля. Дивился выносливости посельчан. Они ворочали изрядные грузы: бревна, кули с картофелем, дюжие вязанки дров. Причем женщины — наравне с мужчинами. И сколько из них болеют!

А коли вот-вот весна — морозы поубавились — легче жить. Стало быть, я могу копить силу для рекордов. Напряжение сжигало ее — одно голое измалывание себя, стирание без выхода на мышцы.

Сила любит отдых, бешеную работу — и отдых, бешеную работу — и отдых, и дрему, расслабленную дрему, а ничего этого нет. Вот только сейчас чуть иначе.

А было сплошное измалывание себя в работах, самых разных работах. Будь она проклята, эта жизнь! Все время требует, чтобы ты встал на колени, все время требует — на колени!