Пол скомкал свой монолог о достоинствах ежегодной ренты и, извинившись, отбыл в туалет.

— Я так рада нашей встрече, — сказала дочь.

— Я тоже, — ответил Пфефферкорн.

В ресторанах он не обедал и впредь не собирался. Начать с того, что здесь похабно высокие цены, несоизмеримые с величиной порций. Пфефферкорн долго изучал меню, тщетно выискивая блюдо без загадочных ингредиентов. Потом смутил дочь тем, что устроил официанту допрос об особенностях какой-то рыбы. С объяснениями влез Пол: мол, с недавних пор эта рыба весьма популярна благодаря своей жизнестойкости. Пфефферкорн заказал стейк из вырезки. Подали нечто в форме ленты Мёбиуса.

— Что хороню в здешних десертах, — сказала дочь, — они не сладкие.

— Разве сладкому не полагается быть сладким?

— Уф, папа. Ты же понял.

— Ей-богу, нет.

— Не чрезмерносладкие.

— А-а…

Дочь отложила десертное меню.

— Как ты?

— Превосходно.

— Переживаешь?

— В смысле, из-за Билла? Нет, ничего.

Дочь взяла его за руку:

— Искренне сочувствую.

Пфефферкорн пожал плечами:

— В моем возрасте все иначе.

— Ты вовсе не старый.

— Да нет, я к тому, что в какой-то момент осознаешь — большая часть жизни позади.

— Давай не будем об этом.

— Давай не будем.

— Это угнетает, — сказала она. — А мы вроде как празднуем мою помолвку.

Так ведь сама ж начала, разве нет?

— Ты права. Извини.

Дочь откинулась на стуле и скрестила руки.

— Милая. Пожалуйста, не плачь.

— Я не плачу. — Она отерла глаза.

— Я не хотел.

— Знаю. — Дочь опять взяла его руку. — Значит, Пол тебе нравится.

— Я покорен, — солгал Пфефферкорн.

Дочь улыбнулась.

— Не знаю, что вы решили насчет свадьбы, — сказал он, — но я бы хотел внести свою лепту.

— Ой, пап. Очень мило, но это лишнее. Уже обо всем позаботились.

— Прошу тебя. Ты моя дочь. Могу я поучаствовать?

— Родные Пола уже сказали, что помогут.

— Я тоже хочу помочь.

Дочь поморщилась:

— Но… все уже сделано, правда.

Отказывает из жалости, понял Пфефферкорн.

Оба знали, что у него нет денег на свадьбу. Интересно, что подразумевало его желание «поучаствовать»? Что он может? Парковать машины гостей? Отказ дочери и собственная беспомощность были унизительны. Пфефферкорн вперил взгляд в сцепленные пальцы. Повисло молчание.

Дочь оказалась права: десерт даже отдаленно не был сладок. Текстурой и вкусом пончики, заказанные Пфефферкорном, напоминали спрессованный песок. Пфефферкорн попытался оплатить трапезу, но Пол на пути из туалета уже дал официанту свою кредитку.

В аэропорту повсюду — на стеллажах и витринах книжных киосков — красовались романы Уильяма де Валле. Через каждые десять ярдов маячили картонные постаменты, увенчанные большой фотографией Билла с суперобложки: знаменитый писатель в плаще позировал на фоне темных облетевших деревьев. Приехав за час до рейса, Пфефферкорн разглядывал портрет. «Воистину Уильям де Валле», — подумал он.

— Позвольте, — сказали у него за спиной.

Пфефферкорн посторонился, пропуская человека к книжному прилавку.

Все тридцать лет Билл неизменно присылал ему подписанные экземпляры своих романов. Поначалу Пфефферкорн был рад за друга и горд тем, что его выделяют среди прочих, дабы отпраздновать успех. Но потом успех этот все прирастал, а Пфефферкорн все очевиднее пребывал в застое, и подобные дары стали казаться издевкой. Пфефферкорн уже давно не читал книг Билла — триллеры он не любил, — а в последние годы нераспечатанные бандероли отправлял прямиком на помойку. Постепенно он избавился и от прежних подношений. Выпущенные маленькими тиражами, первые издания ранних произведений Уильяма де Валле, который еще не успел стать признанным автором, нынче стоили хороших денег. Пфефферкорн не желал барышничать и подаренные книги отдавал в местную библиотеку или тайком запихивал в сумки пассажиров автобуса.

Разглядывая кричащую витрину, он решил, что слегка задолжал старому другу. Пфефферкорн купил роман в твердом переплете, добрался до зоны вылета и уселся читать.

Тридцать третья книга из цикла о спецагенте Ричарде (Дике) Стэппе представляла блестящего неуязвимого героя, некогда работавшего на загадочно безымянную правительственную структуру, единственное назначение которой было, судя по всему, в том, чтобы поставлять сюжеты для триллеров. Пфефферкорн легко вычислил схему. Стэпп, вроде бы удалившийся от дел, оказывается втянут в коварный заговор, умышляющий отдельно либо разом политическое убийство, теракт, похищение ребенка или кражу чрезвычайно секретных документов, обнародование коих способно привести к полномасштабной ядерной стычке. Как обычно, герой влезает в историю, сам того не желая. Я по горло сыт этой дрянью,охотно декларирует он. «Разве в реальной жизни кто-нибудь декларирует? — думал Пфефферкорн. — И потом, кто заявляет, восклицает, вставляет, воркует, подхватывает, замечает, взвизгиваетили скрежещет? Люди просто говорят, вот и все.