– Мам, я не голодный… хотя нет, голодный, – Максимыч улыбнулся. Дома хорошо. Тепло и уютно. Так приятно возвращаться с поверхности, когда есть куда. Есть тот, кто тебя ждет и волнуется за тебя. Вот если бы одна из близняшек хоть немного напоминала бы мать, ни секунды не сомневался бы.

– Ой, как у вас тут вкусно пахнет, то-то я смотрю, народ за дверью носом водит, – отец, как всегда, ворвался неожиданно, как ветер, внеся сумятицу в уютную атмосферу, рухнул рядом с сыном на диван, демонстрируя матери, что она состоит в родстве весьма условно. Они действительно были похожи как два клона. Максимыч, которого она по привычке звала Масик, был точной копией отца, точнее, того молодого студента, которого она давно, еще в том мире, полюбила. И вот два ее мужика сидят рядом на диване и смотрят на нее с любовью.

– Ну, что там на заседании решили? – первым не выдержал Максимыч.

– Чего решили? Решили, что первый караван соберем, а там посмотрим. И правильно… надо торговать. Еремин, сказал, что, когда товар соберем – ты караван поведешь.

– Опять он… только пришел, – мать возмущенно взмахнула руками. – Только пришел – и опять…

– Да ладно, мам. Один дошел, а тут в группе. Не волнуйся, будет все хорошо, – Максимыч попробовал успокоить мать, но успеха в этом не достиг. Она по-прежнему стояла руки в боки, обиженно поджав губу.

– Только Лешка появится, я его угощу… Друг, называется, – не могла никак успокоиться она.

– Ладно, Марин, успокойся. Мне это тоже не нравится, но тут интересы государства превыше личных. И потом, он не прямо сейчас уходит, а завтра.

– Как завтра? Почему завтра? Уже завтра? – мать окончательно расстроилась и отвернулась к столу, за которым готовила обед.

Усадив мать за стол, успокаивали ее уже вдвоем.

Легко сказать – завтра. Шесть часов на сон, а после этого сплошная суета и беготня в связи с организацией каравана. На Максимыча как на руководителя экспедиции легла основная нагрузка по подбору людей, снаряжения, вооружения, и до самого выхода ни о каком отдыхе, а тем более милом общении с мамой или близняшками, речи быть не могло. Собраться одному – задача тяжелая, а проконтролировать, чтобы десять подчиненных были готовы к долгому и опасному переходу, – это помножь даже не на десять, а на сто. Надо все проверить и перепроверить. Умудриться найти тонкую грань между «забыть» и «не взять лишнего».

Максимыч метался между оружейкой, кладовой и личным составом. Проверял, перепроверял, инструктировал, вычитывал, откровенно ругался, не стесняясь в выражениях. Хватался за голову от тупости некоторых подчиненных, доставшихся ему в распоряжение, кладовщиков, готовых удавиться из-за лишнего патрона, и начальства, которое хотело использовать весь личный состав как вьючных животных, невзирая на тяжесть перехода и окружающие опасности. Он не привык кого-то вести – всегда ходил один, ну, в крайнем случае, с Санычем, с которым они были как одно целое. Раньше отбивался успешно от всех напарников. А тут сразу десять – целый вагон, да еще тележка товара в придачу. И все это надо довезти из точки «А» в точку «Б», оставить «тележку», забрать другую, да еще и умудриться дотащить этот табор обратно из точки «Б» в точку «А». Куда там тому паровозу из школьной задачки.

Последний смотр перед выходом. Он медленно прошелся мимо десятка бойцов, придирчиво осматривая каждого: пригнанное снаряжение, оружие, средства защиты. Наличие аптечек, запасных обойм или патронов в разгрузках. Максимыч внимательно посмотрел на команду. Из всех двое могли смело назвать себя сталкерами, и еще один только что отстажировался у Латышева – не фонтан, но тоже хлеб. Значит, за троих можно не волноваться, а семеро – крепкие ребята из элитной «банды» Васильева, но такие тюфяки.

– Повторяю в сто сорок седьмой раз. И особо это касается вас, – он указал на «великолепную семерку». – Оружие на предохранитель не ставить, инициативу не проявлять – если что-то увидели быстрее нас, что вряд ли, сказать ближайшему сталкеру. Запомните основное правило: чем красивей зараза, тем дальше от нее надо держаться.

– Как с бабами, – хихикнул какой-то юморист в строю.

– Только баба тебе башку не оторвет и не растворит тебя в кислоте за считаные минуты, пока ты, еще живой, будешь это понимать и орать, захлебываясь в собственной крови и соплях, – Максимыч не оценил шутки. Смех плохой, и науке этой цена – человеческие жизни. Пример, приведенный командиром, моментом стер ухмылки с лиц. – Лучше я вас сейчас попугаю, чем потом панихиду заказывать.

За его спиной стояло пять туго набитых рюкзаков, в которые начальство распорядилось собрать и упаковать товар. В основном, патроны: к гладкостволу – двенадцатый калибр и девятый – к нарезному. В отдельной торбе аккуратно уложены десяток дозиметров с элементами питания к ним. И целый рюкзак занимали новенькие, в смазке, автоматические карабины – из наиболее удачных копий ПКСК «Кедр», производство которых в небольшом количестве было налажено в цехах подземного завода. Пятеро самых крепких бойцов навьючили тяжеленную поклажу на спины, и бойцы отряда, громко топая по металлической лестнице сапогами и сопя в натянутые намордники респираторов, выдвинулись на поверхность.

Утро встретило отряд духотой и туманом. Это явление в окрестностях убежища не редкость. Максимыч помнил рассказы отца, что до катастрофы соседнего дома на улице было не разглядеть. Был даже случай, что из-за плохой видимости разбился вертолет… или самолет какого-то царя или Сенатора из другого государства. В общем, очень большого человека. Врут, наверное. Что ему тут делать? Ну, а после того, как постоянные холода ядерной зимы сошли на нет и установился, мягко говоря, теплый климат, меняющийся с жаркого на относительно прохладный, но противно душный, эта все скрывающая дымка стала постоянным спутником утренних побудок. Язык не поворачивался называть теперь эти сезоны «зимой» и «летом». Так и называли, не мудрствуя, – знойный и туманный.