Она опять поджала губы, снисходительно улыбаясь.

«С каким бы удовольствием я изуродовал твою гнусную физиономию»,— подумал Галдин, глядя на нее.

— Нет, отчего же, я всегда охотно слушаю,— сказала Анастасия Юрьевна, беспокойно взглянув на Григория Петровича.

— Мы должны извиниться перед вами, что не пригласили вас на похороны отца,— обратилась к ротмистру панна Ванда, когда ее тетка опять заговорила что-то об урожае,— но у нас есть свои семейные традиции — мы не приглашаем никого постороннего на похороны близких… Мы избегаем вмешивать других в наши личные частные дела… Вы понимаете?..

— Конечно, это так понятно,— ответил Галдин уверенно, хотя хорошенько и не вник в значение этих правил, а говорил из приличия.

— Все такие обряды или торжества имеют важное значение только для нас,— пояснила девушка свою мысль,— и ровно ничего не представляют для других, поэтому присутствие их может только внести диссонанс…

Она говорила по-русски чисто, без видимых неправильностей, но как-то особенно отчеканивала каждое слово. Выражение ее лица оставалось спокойным, уверенным: она точно не допускала возражений.

— Это совершенно правильно,— вторично подтвердил Галдин, думая: «Боже мой, как это скучно!»

Но лицо ее ему все-таки очень нравилось. Он вспомнил, что сказал ему ксендз, когда они уезжали из Новозерья. Он усмехнулся: ну могут же приходить в голову такие нелепые мысли!

— У вас, кажется, хорошие лошади? — снова обратилась к нему панна Ванда, прямо глядя ему в глаза. Она имела эту привычку, когда говорила с кем-нибудь.

— Недурные,— не без удовольствия отвечал ротмистр.

— Я слыхала, что вы великолепный кавалерист и стрелок…

— Ну что вы!..

— Правда, правда — мне передавал это один знакомый, он был вольноопределяющимся в вашем полку. Он мне говорил о вас.

— Право, я начинаю краснеть…

— Нет, вы не беспокойтесь — ничего дурного. Я сама люблю лошадей, люблю охоту и очень рада, что нашла единомышленника… Вы, конечно, приедете к нам?

— С удовольствием.

— Непременно… вы такой домосед, вас приходится просить — сами вы не догадаетесь заглянуть…

— Но я не знал, удобно ли это…

— Ну так знайте!

Она улыбнулась, но сейчас же ее лицо приняло спокойное, внимательное выражение. Она точно изучала своего собеседника.

Он стал говорить о лошадях, как о существах, с которыми сроднился, о которых привык думать, как о людях. Он говорил с увлечением, почти красноречиво. Конечно, у него и в мыслях не было понравиться своими речами, он действительно очень любил лошадей. Он рассказал, как он приобрел своего гунтера Джека, потом перешел вообще на конное дело в России, на скачки, на выездку… Теперь в полках опять начинают увлекаться спортом, серьезно учатся верховой езде. Россия в этом отношении далеко перегнала Германию и сравнялась с Францией.

Он выпрямился, помолодел. Лицо его дышало мужественной красотой: давно ему не приходилось говорить о своих любимцах. Рассказывая, он казнил себя за то, что, увлеченный своими личными делами, перестал думать о Джеке, совсем забыл его. Он положительно досадовал на себя за это.

Анастасия Юрьевна смотрела на него с удивлением, с восторгом, смешанным с ревностью. Как он любил этих животных! Как он оживился, говоря о них! — ей было это немного неприятно. Он никогда так не оживлялся, когда говорил с нею.

Панна Ванда слушала со вниманием; она смотрела в глаза Галдину, точно запоминая каждое его слово. Ее не смущали технические термины, которыми пестрела его речь,— она все это сама хорошо знала и слушала его как старшего товарища. Панна Галина добродушно улыбалась: она всегда радовалась, когда сестра ее была довольна. Но панне Эмилии все это скоро надоело, ей вспомнилось, сколько еще осталось невыполненного дела, она заторопилась.

— Пора, пора,— говорила она, поджимая губы.

Все поднялись. Галдин все еще чувствовал себя возбужденным.

— Это было так интересно, все, что вы сейчас говорили,— сказала ему панна Ванда.— Я хотела бы еще послушать вас. Знаете что — мы сегодня будем в опере, приходите туда, если вам это не трудно…

Галдин замялся, вспомнив об Анастасии Юрьевне, но ему так хотелось поговорить еще о любимом предмете, он не выдержал:

— Если Анастасия Юрьевна захочет слушать музыку, то я охотно буду ей сопутствовать.

Он с любовью и просьбой взглянул на свою спутницу.

— Конечно, я буду очень рада,— отвечала она.