— Да-да, конечно, красиво, — отвечаю я Дилану, не трогаясь с места.

В большом, во всю стену, окне чернеют далекие горы, а если немного перегнуться через перила балкона, то видно краешек океана.

— Пропустишь все, солнце сейчас уйдет. — С грустной улыбкой Дилан делает новый заход. — Не беспокойся, я понимаю, тебе, наверное, лучше держаться подальше от этого… месива. — Он слегка дотронулся до своего лица.

— А ты не можешь поплевать и растереть? — шучу я, намекая на его восстановительную слюну.

— Не получается. Я уже пробовал. — Он закашлялся от смущения. — Я обречен. Видно, против подростковых прыщей даже профессорские штучки бессильны.

Смешно, что Дилан из-за прыщей переживает. Я захихикала, но тут же взяла себя в руки. Лучше все-таки держаться от него подальше.

В целом, как Джеб и предсказывал, ребята выглядят теперь получше. Воспаление на лицах постепенно спадает, и у них заметно прибавилось энергии. Если Джеб прав и их организм ассимилирует реактив, скоро внешне все встанет на свои места. Но их генотип изменится. Этого нам только не хватало! Что же теперь, ждать, когда у них рога отрастут? Или, может, они Акелу понимать начнут? Что теперь с ними будет?

На следующий день язв и нарывов и след простыл. Но этого мы даже не заметили. Потому что как не бывало и кое-чего поважнее. Точнее, кое-кого.

Ангела.

Но на сей раз все по-другому. Не так, как раньше, когда мы в панике искали ее следы и взмывали в небо в погоню за ее похитителями.

На сей раз мы читаем записку:

— Надо было ее в гараж запирать. — Газзи ерошит себе волосы, и они сразу встают дыбом.

Я с ним совершенно согласна:

— Правда. Надо было ее как-нибудь привязывать. Хотя бы на ночь.

— А может, ее все-таки похитили? — сомневается мама.

Мы быстро оглядываемся вокруг. Никаких следов ничьего вторжения. Все заперто. Все на своих местах. И на записке почерк Ангела. И знаки препинания только она не ставит.

— Не думаю. По-моему, как это ни печально, но она сама все решила.

— А что это там в записке про отпущенный Клыку срок? — недоуменно спрашивает Джеб.

— Это она с Африки твердит, — объясняет Надж. — Она говорит, что Клык скоро умрет.

— Умрет? — У мамы в ужасе округляются глаза.

— Да что вы на всякие детские выкрутасы внимание обращаете! — отмахнулся Клык. — Ей просто хотелось, чтоб на нее побольше внимания обращали.

И тут ко мне закралась ужасная мысль. Я изо всех сил гоню ее от себя. Но она из тех, от которых, раз влезли в голову, никакими силами не избавишься. Сердце у меня изо всех сил колотится — вот-вот выпрыгнет.

— Клык. — Выпрямившись и стараясь твердо стоять на ногах, я делаю к нему шаг. — Дай-ка я на твою шею гляну.

Если помните, у тех из нас, кто прошел через Школу, имеется срок годности. Типа того, что на молоке. Мы сначала заметили его у ирейзеров. Когда они вдруг ни с того ни с сего стали выходить из строя. Где-то за неделю до истечения срока годности дата, похожая на татуировку, выступала сзади на шее. Но пока она не появится, дата эта никому не известна. Никто не знает, какой срок нам отпущен. Так что лично я о пенсии думать не собираюсь.

Клык поднимается со стула. За последний год он здорово меня перерос, и мне приходится встать на цыпочки. Я не хочу смотреть на его шею. Я не хочу ничего знать. И даже если я там что-нибудь увижу, я не хочу понимать, что это значит.

Но я не струшу даже перед лицом смерти. Со мной такого еще не бывало. Поэтому я поднимаю наверх его черные шелковистые волосы, открываю его шею, которую я еще так недавно целовала, вдыхаю его чистый свежий запах и решаюсь открыть глаза.

Вижу загорелую сильную шею. И никакой татуировки.

— Нет там никакой даты. — Уфф! Напряжение спало, и я обмякла, как сдутый воздушный шар.

Наши тоже расслабились.

— А у меня тоже есть срок годности? — От тихого голоса Дилана я чуть не подпрыгнула. Его присутствие совершенно вылетело у меня из головы.

— Не знаю. Тебя кто-то другой сделал. У них, может, своя система.

Он подходит ко мне вплотную и поворачивается спиной. Волосы у него покороче, чем у Клыка. Но их все равно приходится приподнять. И слегка отодвинуть ворот вишневой футболки. Я никогда не была к нему так близко. У него, оказывается, совсем другой, чем у Клыка, запах. Тоже приятный, но совсем другой.