Янкель, видимо, успокоился; лицо его приняло печальное выражение.

– Ах, пан казак, немало. Душегубы они! Три раза меня грабили... Зато ж и я им насолил...

– Вот как! – протянул Ганжа. – Ты, Янкель, я вижу, молодец! Чем же ты им насолил?

– Долго рассказывать, пане! Да вашей вельможности и не интересно слушать, – с лукавой улыбкой увильнул корчмарь.

– Пожалуй, что и так! – согласился Ганжа. – Так рассказывай же скорее, что делается в Сечи.

– Если пан даст два золотых, может быть, у Янкеля и развяжется язык, – вставила Хайка.

– И два золотых найдутся, – сказал Ганжа, вынимая из кармана другую золотую монету.

– Запорожцев теперь нет в Сечи, – таинственно начал Янкель, – Сулима награбил у турок и золота, и оружия; он теперь стоит за порогами, пробирается в Сечь...

– За порогами, говоришь ты? – с живостью перебил Ганжа. – Зачем его туда занесло?

– Они прятали свои сокровища в скарбницы, да прослышали, что татары их поджидают в степи; вот они и бросились за ними в погоню; перебили татар, а теперь, верно, скоро опять уйдут в Сечь.

– А где же теперь Сулима?

– Сейчас за порогами в степи, да только панам казакам не справиться с ними: их там видимо-невидимо.

Хитрая улыбка скользнула по губам Ганжи.

– А мы их сюда заманим, – сказал он весело. – Есть у тебя провожатый?

– Ой, пан казак, страшное дело затеваете! Сулима хитер и ловок, как лисица, а бесстрашен, как сам сатана.

– Ну, ладно! Мели там еще! Я этого Сулиму хорошо знаю. Укажи только проводника, а справиться-то я с твоим Сулимою справлюсь, и не таких видал.

Янкель с недоверием покачал головой.

– Как угодно пану казаку. Есть перебежчик. Он вчера прибежал из казацкого табора, пробирается к пану гетману... Я приведу его, если у пана казака есть золотые...

– Добре! – отвечал Ганжа. – А теперь давай есть; вон и пан Богдан с остальными вернулся.

У расторопного корчмаря нашлись и горилка, и пиво, а Хайка не хуже любой казачки сварила тетерю из рыбы и овсяной крупы.

Тимош сидел между отцом и старым дидом. Последний наклонился к уху Богдана и прошептал:

– Мне надо с тобою, батько, два слова перемолвить.

Богдан быстро взглянул на него и так же тихо ответил:

– После ужина.

«О чем бы им говорить, – подумал мальчик, – видно, что-нибудь очень важное, а то бы сказали при всех».

Когда отец и дид после ужина незаметно скрылись за дверь, Тимош прокрался за ними.

Темная, непроглядная южная ночь густым покрывалом окутала и Днепр с его берегами, и неуклюжую массу крепости, едва-едва вырисовывавшуюся в темноте.

– Пройдем влево, в степь, – прошептал Богдан Ганже, – тут еще, чего доброго, кто-нибудь подслушает.

Тимош, как кошка, тихонько крался за ними; когда они остановились, мальчик лег на траву и неподвижно, затаив дыхание, стал слушать разговор отца с Ганжою.

– Сулима недалеко, – говорил Ганжа, – здесь, за порогами.

– Вот как! – почти равнодушно заметил сотник. – Что ж из этого?

– А то, что стоит только ему дать знать, и он мигом разнесет этот французский муравейник.

– А кто даст ему знать? – недоверчиво возразил Богдан.

– Я! – уверенно и твердо ответил старик.

– Ты, братику, верно, забыл, что служишь королю, – насмешливо заметил сотник, – забыл, что записан в регистре и получаешь или, вернее сказать, получишь когда-нибудь свое жалованье.

Ганжа засмеялся.

– Вот то-то оно и есть, что «может быть» да «когда-нибудь»... Не ты бы говорил, не я бы слушал... Видит тебя Ганжа насквозь, хоть ты и хитрая лисица.

Богдан как-то двусмысленно крякнул и, помолчав, спросил:

– Что же тебе от меня надо? Едешь ты, так и поезжай, мне-то что ж?

– А то, батько, что я поеду со Смольчугом, а ты молчи; скажи, что послал нас вперед. Кто ведь их знает, все казаки, да не все надежные... Смольчуга-то я знаю: сам выходил, выхолил... Другие пусть лучше ничего не знают.

– Добре! – отозвался Богдан. – Мне все равно, хоть я и не жду от этого никакого толку. Не настал еще, братику, час, не испила еще мать Украина до дна чашу горечи, что поднесли ей паны. Добрым казакам лучше терпеть и беречь свои силы до поры до времени.