Цецилия встала на колени возле постели матери, держа в своих руках руку умирающей, и молилась и плакала в одно и то же время; она не переменила этого положения и тогда, как баронесса пришла в себя; больная, подняв глаза, которые только что открыла, к небу и положив другую руку на голову дочери, внутренне препоручала Богу это прекрасное и невинное существо, которое она принуждена была оставить.

Хотя баронесса и успокоилась немного, но невозможно было уговорить Цецилию снова уйти в свою комнату; ей казалось, что, если она на минуту оставит свою мать, Бог изберет именно эту минуту, чтобы призвать ее к себе. И в самом деле, ясно было видно, что в баронессе едва теплилась искра жизни, и эта искра с минуты на минуту могла оставить ее.

Взошло солнце. При первых лучах его, проскользнувших через ставни, баронесса просила, чтобы отворили окошко; как бы боясь, что этот восход был последним в ее жизни, она не хотела потерять ни одного луча его.

К счастью, это утро предвещало один из тех чудных осенних дней, которые походят на весенние; ветви дерева, росшего около дома, достигали до крыши и были покрыты листьями, из которых одни были вполовину, другие совершенно желты. Малейшее дуновение ветра срывало несколько из них с дерева, и они, кружась, падали на землю. Баронесса грустно следила за ними глазами и улыбалась каждому листику, стремившемуся соединиться с землей, и думала, что скоро дыхание смерти сорвет и ее душу, подобно тому, как ветер срывал эти бедные листья. Цецилия, заметив, что глаза матери устремлены в ту сторону, начала сама следить за этим кротким и грустным взглядом и угадала мысль, волновавшую душу умирающей. Тогда она хотела идти затворить окно, но баронесса остановила ее.

— Дай мне полюбоваться, — сказала она, — как легко листья отделяются от этого дерева; я надеюсь, что то же будет и с моей душой, бедное дитя мое, и что она отделится от моего тела без больших страданий.

— Разве вам хуже, маменька? — со страхом спросила Цецилия.

— Нет, мне кажется напротив, что мне легче; в первый раз, уже с давних пор, я не чувствую никакой боли; если отсутствие страданий можно было бы назвать жизнью, то я думаю, что я могу еще жить.

— О! Маменька, как утешительны ваши слова! — вскричала Цецилия, хватаясь за малейший отблеск надежды. — Может быть, молитвы мои тронули Бога; может, Бог сжалится надо мной и позволит мне не лишаться вас.

И Цецилия упала на колени и, скрестив руки, молилась с таким усердием, что мать ее, все еще качая головой, не могла удержать слез.

— Отчего вы с таким сомнением качаете головой, маменька? Разве Бог не творил чудес гораздо больших, нежели то, которое я вымаливаю у него? И Богу известно, маменька, — прибавила Цецилия, поднимая руки к небу с удивительной верой, — что никогда сердце горячее моего не молило у него о чуде, даже тогда, когда Мария просила его за брата своего Лазаря, даже когда Иаир молил его за свою дочь.

И Цецилия начала молиться тихим голосом, в то время как мать ее грустно качала головой.

В двенадцать часов маркиза пришла узнать о здоровье дочери. Но даже и своим всегда легкомысленным взглядом она поняла глубокую и страшную перемену, какая произошла в больной, и только теперь в первый раз постигла она то, что вчерашний священный обряд не мог заставить ее постигнуть: именно, что смерть была близко.

В продолжение дня баронесса вынесла несколько припадков, только теперь обмороки эти обходились почти без страданий; она закрывала глаза, бледнела, и больше ничего; маркиза при первых двух обмороках, при которых она присутствовала, начинала громко кричать, говоря, что все кончено, что дочь ее умерла; так что Цецилия и баронесса просили ее удалиться и оставаться в своей комнате. Маркиза заставила себя просить несколько времени и наконец уступила просьбам.

Что же касается Цецилии, ее кроткая и нежная душа так хорошо гармонировала с душой ее матери, что они сливались вместе, подобно тому, как сливается запах двух цветов, когда мы приблизим их один к другому и станем вдыхать их аромат.

К вечеру баронесса ослабела еще более, она просила, чтобы снова открыли окно, которое было затворено в продолжение дня, — это окно было обращено на запад, туда, где солнце готово было скрыться.

Цецилия сделала движение, чтобы исполнить желание матери, но она сжала ее руку с силой, к которой бедная больная, казалось, была неспособна.

— Не отходи от меня, — сказала она.

Цецилия посмотрела на мать, лихорадка прошла, баронесса была бледна, рука ее была холодна. Она подозвала горничную, и та отворила окошко.

Баронесса сделала усилие и обернулась лицом к заходящему солнцу.

В эту минуту в саду пел соловей.

То была одна из тех вечерних песен, мелодичных, мерных, пронзительных, какие иногда поют эти нежные создания.

— Слушай, — сказала баронесса, приближая к себе Цецилию.

Цецилия склонила голову на грудь матери и начала слушать; она услыхала медленное и неровное биение ее сердца.

Тогда случилось то, что иногда случается, то есть мало-помалу она перестала слушать пение птицы, для того чтобы следить за этим последним признаком жизни, который бился в груди ее матери.

Ей показалось, что биение это с минуты на минуту становилось медленнее, но она все еще продолжала слушать; и соловей, отлетев шагов на сто, начал снова свою мелодичную песню.

Потом, через несколько минут, птица отлетела еще дальше, так что одни лишь самые звонкие ноты доходили до слуха умирающей.