— А-а-а! Ты хочешь навязывать мне свой вкус. Не можешь ли описать мне твоего любимца?

— О! Конечно, могу, он, как я уже сказала вам, очень красивый молодой человек, высокого роста, с черными волосами, черными глазами, черными усами и чудесными белыми зубами. Он в статском платье, но я готова биться об заклад, что он офицер; притом у него в петлице ленточка Почетного легиона.

Некогда последнее обстоятельство могло служить рекомендацией, теперь уже — едва ли.

— Луи, брюнет, ленточка Почетного легиона… — повторила Фернанда, стараясь припомнить, и, обращаясь к мамзель Корнелии, спросила: — В течение года, который ты у меня служишь, ты никогда не видела этого красивого молодого человека?

— Никогда, сударыня.

— Кто же это такой? Не Луи ли д'Эрвиль?

— О! Нет, сударыня, это не он.

— Луи Шасшелю!

— Ах! И не он.

— Луи Кло-Рено?

— Нет! Также не он.

— Если так, моя милая, то поди скажи, что меня нет дома.

— Как! Вы мне приказываете?..

— Поди!

Фернанда произнесла это слово таким тоном трагической принцессы, что субретка, несмотря на желание ходатайствовать за своего любимца, принуждена была идти исполнить приказание.

Мамзель Корнелия вышла, и Фернанда, с видом более чем прежде, рассеянным и скучным, обратила взоры на рукопись, но не прочла и четырех стихов, как дверь опять отворилась и субретка вошла снова.

— Как, опять ты?! — сказала Фернанда тоном, которому старалась придать важность, но который потерял уже много прежней строгости.

— О Боже мой, да, сударыня, — отвечала Корнелия, — да, это опять я; простите, сударыня, но Лун не хочет уйти.

— Как не хочет?!

— Нет, он говорит — ему известно, что вы не выезжаете так рано.

— Да, но утром я принимаю только друзей.

— Он утверждает, что принадлежит к числу их!

— О! Это непонятно. Луи, брюнет, с ленточкой Почетного легиона, из числа моих друзей, не Луи ли Мирмон?

— Нет, сударыня. О, он красивее его.

— Луи Аркур?

— О! Гораздо красивее.

— Луи Аржи.

— О! Несравненно красивее.

— Ты возбуждаешь мое любопытство, Корнелия.

— Впрочем, — возразила субретка, подавая своей госпоже коробочку красного сафьяна, величиной с монетку в 5 франков, — он сказал: отдай это Фернанде, и она узнает, кто я.

— Фернанде?

— Да, сударыня, он сказал: Фернанде.

— Признаюсь, я никак не могу отгадать, — сказала актриса, отстегивая крючок и с любопытством открывая ящичек.

— Ваш портрет, — вскричала субретка, — и как похож, как вы хороши, сударыня, с этим покрывалом на голове!

— Мой портрет, — шептала Фернанда, стараясь припомнить, — мой портрет! Я теряюсь в догадках…

После нескольких минут молчания она вскричала:

— Ах! Луи?

— Да.

— Брюнет?

— Да.

— С ленточкой Почетного легиона?

— Да.

— Из числа моих друзей… портрет… на коробочке вензель Л. Б., которого я сперва не заметила. Так, так; Боже, как я забывчива, как я рассеянна. Введи его, введи бедного Луи, которого я заставляю сидеть в передней. То же самое сделала я месяц тому назад с Жеромом.

Мамзель Корнелия не заставила повторять приказание; она пустилась стремглав, так что едва Фернанда успела кончить упреки самой себе, как на место Корнелии в дверях явился красивый молодой человек с черными волосами и с красной ленточкой в петлице.

— Ах! Извините, дорогая Фернанда! — смеясь, вскричал юноша, — по чести сказать, я был далек от мысли, что в мое отсутствие вы стали недоступны.

— Кто же мог думать, что это вы, дорогой принц? — сказала Фернанда, протягивая пришедшему руку, которую тот поцеловал с видом победителя. — Вы велели доложить о себе под именем Луи. Я знаю стольких Луи…

— Что вы смешали меня со всеми другими Луи, это очень лестно для меня. Ах! Извините, мой портрет: отдайте мне его.

— Разве он вам еще дорог? — спросила Фернанда с прелестным кокетством.

— Всегда, — сказал принц, придвигая к креслу табурет.

— Корнелия, — сказала Фернанда, — я никого не принимаю, пока у меня Его Высочество.

Корнелия выпучила глаза, ей случалось видеть много принцев, но немногие из них носили великолепный титул Высочества.