Удар был жесток для семейства отшельниц. Смерть короля предвещала смерть королевы. Далее этим была разорвана последняя связь революции с королевским домом и, быть может, Франции с монархией. Маркиза не хотела верить этой кровавой новости, но баронесса верила; смотря на будущее сквозь призму своей печали, она всегда видела его мрачным. Несчастье приучает к несчастьям; она поверила всему — и вышло, что поверила правде.

Увидя слезы матери, маленькая Цецилия спросила:

— Разве папа написал, что не воротится?

Ужасные происшествия, случившиеся во Франции, извлекли рыдания из груди баронессы, но не изменили домашней ее жизни. Маленькая Цецилия приметно росла и, подобно цветку, казалось, была готова распуститься весной.

Весна в самом деле пришла, и все вокруг домика приняло праздничный вид: сад начал украшаться цветами, кусты роз покрывались листьями, распускались лилии и акации, ручеек освобождался от ледяных оков, даже домик благодаря весне принял вид юный и веселый.

Это время было эпохой счастья и для маленькой Цецилии. В продолжение всей зимы, пасмурной, холодной и дождливой, мать держала ее взаперти, и девочка, привыкшая к парижской жизни и к этикету отеля на улице Вернель, не заметила большой разницы между прошедшей и настоящей зимой, но когда наступила весна, гость невидимый в Париже, когда она могла осязать ее, так сказать, руками, когда увидела, как все одушевляется, распускается, цветет, ее радость не знала пределов, и все свободное от детских занятий время она проводила в саду.

Мать не мешала ей; показывала ей небо, мало-помалу освобождавшееся от туманного покрывала, и, когда солнечный луч, проскользнув сквозь тучи, открывал лазурь небосклона, говорила маленькой Цецилии, что этот луч — взгляд, брошенный Богом на землю, и что этот божественный взгляд живит всю природу.

Для маркизы не существовало ни весны, ни зимы. Она продолжала вставать в половине двенадцатого, пить шоколад в постели, одеваться, причесываться, пудриться и класть мушки, перечитывала в двадцатый раз сказки Мармонтеля и романы Кребильона-сына, разбирала их красоты с Аспазией.

Баронесса молилась за умерших, за мужа и за короля, за королеву и за дофина, долженствовавших умереть.

Время от времени проносились слухи о победах республиканской армии, и имена Флера и Вальми проникали в глушь загородного домика.

Уединенная жизнь баронессы и эксцентричное существование маркизы дали особое направление воспитанию Цецилии.

Вследствие системы, установленной баронессой, ученье не представлялось девочке трудом, но мать думала, что после занятий чтением, урока музыки или рисования ребенку нужно было отдохновение, и двери в сад открывались для девочки.

Сад был для нее раем.

Баронесса сама заботилась о нем и наполнила его лучшими цветами, какие только могла найти. Тут были кусты роз, лилии, левкои, услаждавшие зрение и обоняние. Маленькая Цецилия, босиком, в коротеньком платьице, с развевающимися русыми волосами и бархатными щечками, казалась цветком в этом цветнике. Садик не был царством одних лилий и роз. Это был мир в миниатюре: насекомые копошились в траве; разноцветные бабочки порхали прихотливыми и неровными кругами над блестящим ковром; щеглы прыгали с ветки на ветку, принося пищу своим птенцам, высовывавшим головки и протягивавшим носики из гнезд, свитых из мха и сухих трав.

Баронесса никого не принимала, и для маленькой Цецилии, совершенно лишенной общества детей равных с нею лет, сад сделался целым миром. Цветы, бабочки и птицы стали ее друзьями; лишь только сказала она это матери, баронесса объяснила ей, что всякая вещь исходит от Бога и от него получила жизнь. Она показала ей, что солнце одушевляет природу и что цветы, распускающиеся поутру, закрываются ввечеру; что бабочки, порхающие днем, прячутся ночью; что птицы, просыпающиеся с рассветом, умолкают в сумерки, за исключением соловья, пение которого раздается как молитва, как ночной гимн, как мелодическое эхо. Щебетания, раздававшиеся поутру и ввечеру, прихотливый полет бабочек, аромат цветов — все благодаря религиозному и поэтическому уму баронессы казалось Цецилии молитвой этих существ и творений, способом, посредством которого птицы, бабочки и растения воздавали хвалу своему творцу.

Лучшими друзьями Цецилии были цветы; бабочка, за которой она гонялась, ускользала из ее пальцев; щебетавшая в кусте птичка, которую она хотела поймать, улетела кончать песню на дерево; но цветы, ее дорогие цветы позволяли себя обнимать, ласкать, даже срывать. Правда, сорванные цветы теряли свою красоту и запах, печально вяли и, наконец, умирали. Баронесса, показывая дочери розу на стебле, дала ей понятие о жизни, а указав на сорванную лилию, объяснила смерть.

С тех пор Цецилия не рвала более цветов. Убеждение, что под наружной нечувствительностью таится настоящая жизнь, образовало между дитятей и цветами отношения, вследствие которых при содействии юного воображения каждое явление получало свое назначение. Так, цветы ее бывали здоровы или больны, печальны или веселы; она веселилась с одними, грустила с другими; она поддерживала их, ухаживала за ними, если они были больны, утешала их, если они были печальны; однажды, войдя в сад ранее обыкновенного, она нашла свои гиацинты и лилии покрытыми росой и воротилась в слезах, говоря, что ее цветы грустят и плачут; в другой раз баронесса увидела, что она дает сахар розе, которую нечаянно задела и сорвала у нее несколько листьев.

В картинах, рождавшихся под ее карандашом и на вышивках, цветы были ее избранниками; когда ей встречалась лилия красивее других, она срисовывала ее, как бы снимая портрет с друга; встречая розу пышнее других, она помещала ее в шитье, чтобы не забыть о ней. Так, весной, летом и осенью жила она действительностью, зимой — изображениями ее.

После цветов более всего любила Цецилия птиц. Подобно воробьям Жанны д'Арк, которые садились на ее плечи и искали корм даже за корсетом, птицы загородного домика мало-помалу привыкли к Цецилии, которая, желая избавить отца и мать птенцов от продолжительного труда, несколько раз в день насыпала зерен подле деревьев, на которых были свиты гнезда. Так как она не трогала детенышей, то отец и мать их не боялись ее приближения, а птенцы, привыкшие видеть ее, также не боялись девочки, и сад сделался для Цецилии настоящим птичником, обитатели которого пели при ее приближении, следовали за нею, как куры следуют за птичницей, и летали вокруг нее, когда она занималась цветами или читала.