Хиллари, все это время с тоской считавший свой пульс, от таких слов очнулся и чуть не заорал. Отстранить его от дел по врачебным показаниям, отправить в санаторий в тот момент, когда проект собираются закрыть, а семья кукол-террористов ведет войну?! Из-за какого-то немотивированного страха? Ну нет, никогда! И Хиллари сразу же, не раздумывая, заявил:

– Я готов подчиниться любым твоим предписаниям, Нанджу. Назначай что хочешь, я все выполню – но я должен работать!

– Ты загонишь себя в полный невроз, Хиллари. Впрочем, твое согласие – это уже хорошо; маленькая уступка все же лучше большого непонимания.

Нанджу повернулась и взяла распечатку с анализом, бегло ее просмотрела и произнесла, словно про себя:

– Ну, что я говорила?.. Мыши бесхвостые еще не бегают?

Хиллари благоразумно промолчал.

Через пять минут Хиллари держал в руках порошок (растворить в теплой воде и залпом выпить), баллончик с успокоительным газом и с дозатором (через три вдоха перерыв на шесть минут) и полную программу реабилитации: режим, график, диета, список медитативных кассет и лекарств, нормализующих кровообращение и питание мозга. Но все это было не то, чего Хиллари так страстно желал:

– Нанджу… Сделай мне что-нибудь, сними приступ. Я не могу больше терпеть! Мне плохо; я боюсь, что…

– Алдорфин в вену ты от меня не получишь. Я не хочу делать из шефа табельного наркомана, – Нанджу была несгибаема. – Прими все по схеме, и через полчаса тебе станет лучше, и ты уснешь.

– Я проведу это время у тебя, можно? Мне страшно…

– Очень сочувствую, Хиллари, но в такие моменты человек словно возвращается в детство. Между врачом и пациентом возникают отношения типа «родитель-ребенок», а это уже потеря самостоятельности и вынужденная психологическая связь. Ты можешь с этим справиться сам. Ты уйдешь отсюда так же, как и пришел, по доброй воле и личному побуждению.

Хиллари поблагодарил младшего врача. Как психолог, он понимал, что Нанджу говорит чистую правду, но как человек – он хотел доброты и участия. Его пугало одиночество. Остаться в пустой комнате наедине со своими страхами было для него мучительнее, чем все возможные в будущем слухи и сплетни.

Он выпил разведенный порошок и подышал газом, он пробовал медитировать и петь мантры. Он пытался молиться и бить поклоны – все без толку: тоска сгущалась, сердце билось, страх не отступал. Он давно снял пиджак, расстегнул все пуговицы на рубашке, но удушье не проходило. Он включил кондиционер на + 16 °C и сидел на кровати, клацая зубами от холода. Он метался по комнатам, держась за голову, несколько раз хватая трэк, чтобы набрать номер и снова вызвать Нанджу, но бросал его, подержав пару секунд. Он даже пробовал скулить – но страх цепко держал его в своих липких лапах. Чтобы дышалось свободнее, Хиллари вынул из брюк ремень и, задержав в руках узкую полоску хорошо выделанной кожи, вдруг поймал себя – нет, не на мысли, а на желании, остром пронзительном желании сделать из ремня петлю, накинуть ее на шею и… повеситься. И все муки тотчас же кончатся! И тут Хиллари испугался по-настоящему. Он не мог больше доверять себе; нельзя дольше оставаться одному, надо спасать себя от самого себя. «Я должен что-то придумать, – приказал себе Хиллари, – недаром же мне дан такой мозг…» И он решился.

Фанк вздрогнул, вскинул голову и озадаченно уставился на шефа «Антикибера», когда щелкнул замок, дверь ушла в пазы и Хиллари предстал перед ним. Фанк, опираясь спиной о стену и скользя руками, поднялся, уступая место. Хиллари, трясясь крупной дрожью и сжимая под мышкой скатку спального мешка, опустился на приподнятый над уровнем пола мягкий пластик, где обычно лежали киборги. Ни мебели, ни туалета здесь не было; здесь вообще ничего не было. Не глядя по сторонам, Хиллари развернул мешок и начал устраиваться на ночлег. Фанк глядел на него в изумлении:

– Что-нибудь случилось?

– Если ты еще скажешь хоть слово, я буду бить, пока рука не устанет!

Фанк уселся рядом на корточки, внимательно вглядываясь в Хиллари. Затем, отведя взгляд и помолчав, он негромко подытожил:

– Все люди одинаковы.

– Это ты к чему? – Хиллари разделся и теперь складывал одежду аккуратной стопкой в изголовье.

– Хлип тоже так говорил. И зеленые тоже курил. С них все и началось…

– Постой, – Хиллари развернулся к Фанку, – ты же не чувствуешь этого запаха. У тебя слабый, примитивный ольфактометр…

– Зато у меня очень зрячие глаза, – парировал Фанк, – а еще – мозг, память и опыт. Хотя, – тут он горько улыбнулся, – зря я этим горжусь. Может быть, завтра у меня уже ничего не будет.

– До завтра еще дожить надо, – ободрил его Хиллари, дрожа от озноба и радуясь двойной радостью: во-первых, Фанк все помнит, а во-вторых, приступ кончается.

– Это неприятно, но не смертельно; твои основные жизненные показатели в пределах допустимой нормы, – успокоил его Фанк. Кому-кому, а киборгу в этом верить можно – они видят тепло тела и работу сердца; недаром он так пристально всматривался.

– Не ожидал меня увидеть?

– ТАКИМ и ТАК – меньше всего, – Фанк покрутил головой, словно проверял, способна ли она двигаться, – даже в мыслях не было. Я думал – если ты придешь, то лишь затем, чтобы…

– Я ведь фанател по Хлипу. У меня в детской до сих пор приклеен к стене ваш постер, где мы втроем. Теперь я хочу соскоблить его.

Фанк поднял печальные глаза.

– Я стал тебе так неприятен?.. Поверь, я ничего не знал, не знал даже, куда иду и кого встречу. Маска сказала мне лишь об интервью и о том, что подружилась с биокиборгом, а я… я хотел попрощаться с театром, объяснить им…