Священник сделал все от него зависящее, чтобы облегчить тяжесть утраты. Он сказал, что Дебби хотела бы, чтобы на ее похоронах люди не плакали, а улыбались, и что мы должны быть благодарны Всевышнему за то время, которое Дебби провела с нами. Я не очень внимательно следил за логикой его рассуждений, в любом случае его слова меня мало утешали. В смерти любого молодого человека есть что-то противоестественное, невыносимо тяжелое, и никакие слова не могут облегчить эту тяжесть. Тем более тяжко было свыкнуться с мыслью, что от нас ушла Дебби, которая так любила жизнь.

На похоронах присутствовали ее родители. И мать и отец чем-то напоминали Дебби. Две невысокие сгорбленные фигурки, поддерживающие друг друга в эти минуты скорби.

Мы медленно возвращались к дороге, где стояли наши машины. Рядом со мной шла высокая, худая, рыжеволосая девушка. Она была в туфлях на высоких каблуках. Каблук застрял в щели между камнями, которыми была вымощена тропинка. Наклонившись, я помог девушке.

– Спасибо, – сказала она. – Ненавижу эти проклятые каблуки. – Потом, осмотревшись, она добавила: – Вы всех здесь знаете?

– Очень немногих, – ответил я. – А вы?

– Одного-двух, не больше. Мы с Дебби снимали одну квартиру на двоих, так что мне пришлось познакомиться со многими ее приятелями.

– Со многими? – удивленно переспросил я. – А сколько из них пришли на похороны?

Она повертела головой.

– Человека два. Вы не из их числа? – спросила она, бросив на меня поддразнивающий взгляд.

– Нет, – грубоватым тоном ответил я, немного шокированный неуместным на мой взгляд вопросом. – Мы вместе работали.

– Я не хотела вас обидеть. Обычно у Дебби был неплохой вкус, – сказала девушка. – Вы поедете мимо станции?

– Да. Разрешите вас подвезти?

– Это было бы очень любезно с вашей стороны. Между прочим, меня зовут Фелисити.

– А меня – Пол.

Мы миновали ворота кладбища и оказались на шоссе.

– Садитесь, – сказал я, показывая на мой маленький «пежо».

Мы сели, и я поехал к ближайшей станции, до которой было около трех миль.

– Признаться, никогда не думал, что у Дебби было много приятелей, – заметил я. – Мне она всегда казалась однолюбом.

– Не могу сказать, что Дебби была распущенной, но она любила жизнь. В нашу квартиру то и дело заходили мужчины. Большей частью ничего, но иногда очень противные. Думаю, человека два были с ее работы.

– Надеюсь, не противные?

Фелисити рассмеялась.

– Нет, думаю, не те. Хотя недавно к ней приходил один тип, который заставил ее помучиться. Кажется, он имел какое-то отношение к ее работе.

Меня разобрало любопытство. Кто бы это мог быть? Не в силах сдержаться, я спросил Фелисити.

– Не помню, как его звали, – ответила она. – Последний раз я его видела года два назад. Он был просто невыносим.

Я переключился на другую тему.

– Когда вы познакомились с Дебби? – спросил я.

– О, мы с ней составляли договоры в одной адвокатской конторе, «Денни энд Кларк». Я до сих пор работаю там, а Дебби, как вы знаете, пошла в гору. И я и она искали себе квартиру в Лондоне, так что казалось вполне естественным снять одну на двоих. – Фелисити прикусила губу. – Мне будет не хватать ее.

– Не только вам, – сказал я.

Мы подъехали к станции, и я остановил машину возле входа в здание вокзала.

– Большое спасибо, – сказала Фелисити, вылезая из машины. – Надеюсь, мы еще встретимся не по такому печальному поводу.

Фелисити скрылась в здании вокзала, а я поехал в Лондон. На обратном пути я пытался привыкнуть к тому портрету Дебби, который нарисовала Фелисити, той Дебби, что ложилась в постель то с одним, то с другим мужчиной. Это было на нее не похоже. Но, с другой стороны, почему бы и нет?

Стол Дебби был в таком виде, в каком мы его оставили. Горы бумаг свидетельствовали о сотнях незаконченных дел. На маленьких липких бумажках было написано множество напоминаний – что нужно сделать, кому позвонить. В центре стола обложкой кверху лежал раскрытый справочник Ассоциации дилеров по международным облигациям. Дебби должна была взять его утром раскрытым на той же странице, на какой она оставила вечером. Я бы предпочел, чтобы ее стол был в идеальном порядке – как свидетельство оконченной, а не неожиданно прерванной жизни.