— Видите ли, — начал я, — в ваших стихах мне сначала не все было понятно — ну, не так понятно, как хотелось бы.

— А зачем вам хотелось все в них понять, мистер Маклин?

— Хотелось, это же естественно. Попробую вам объяснить, только не сразу, если можно. Мы с Энн Гольдфарб про вас говорили, и она сказала, что вы к ней иногда заглядываете. А потом я познакомился с Гэвином Малленом, он профессор современной литературы в университете, я был у него в гостях, и мы заговорили про вас — вот так почти весь вечер про ваши стихи речь шла, читали их вслух…

— Быть того не может! — засмеялась она.

— И тем не менее. Если хотите, можем к Малленам вместе наведаться, они так рады будут.

— Не знаю, — застеснялась она. Потом, взглянув на меня, добавила. — Вы льстить не очень умеете, мистер Маклин, но все равно так приятно все это от вас слушать. Тем более, что день сегодня у меня неудачно начался. Ужасно любопытно, что сказал этот ваш профессор Маллен. Хотя подозреваю, что вы его просто выдумали.

— А вы позвоните в университет, проверьте.

— Ну хорошо, хорошо. Так что же он сказал? Понравились ему стихи? Они правда неплохие?

— А вы будто не знаете!

— Не знаю, уж поверьте. Это вы, видимо, вращаетесь там, где стихи умеют ценить. А вообще-то, мистер Маклин, в этой стране поэзия — самое последнее дело. Самое последнее. Книжки вроде моей не расходятся. Их печатают в убыток себе. И пишут о них только в очень немногих журналах, причем большей частью пишут люди, вообще не представляющие себе, что я хотела выразить и зачем. А уж о том, хорошие стихи или плохие и о чем они, вообще речи не заходит. Правда, в университетском журнале один критик просто Камня на камне от книжки не оставил, написал, что я прямо-таки создаю угрозу настоящей литературе, зато другие два считают, что у меня яркий талант, подаю надежды, — в жизни ничего противнее про себя не слышала. Хотя, честно говоря, мне все равно, что они там пишут.

— Маллену ваша книга понравилась. Хотите, перескажу его отзыв. Насколько запомнилось. Ведь почти два месяца назад этот разговор у нас с ним был.

— А вам самому он нравится, этот Маллен?

— Даже очень, мисс Вест, знаете, это такой маленький усталый человек с чудесными глазами, жена у него замечательная, и полон дом детей; правда ведь, не может такой человек быть скверным критиком? Я все к нему приставал, объясните, мол, хорошие это стихи или не очень, а он возмутился: что за вздор! Как такое вообще можно спрашивать? Сказал: да вы вслушайтесь в эти стихи как следует, неужели не чувствуется, что в них — как это он выразился? — не то ужасно много отвращения к миру, не то ужасно много внутренней боли, что-то такое…

— Он так и сказал? — переспросила она, не отрывая от меня взгляда своих темных задумчивых глаз.

— Кажется, именно этими словами.

Минуту она хранила молчание. Я закурил, исподтишка наблюдая за ней. Тут она оторвалась от тарелки, перехватила мой взгляд.

— Но вы же ничего не едите!

— Видите ли, я сыт. Простите, что соврал вам, просто хотелось познакомиться поближе.

— Вы часто лжете, мистер Маклин?

— Приходится, — кивнул я, улыбаясь, и она улыбнулась в ответ. Вот и хорошо, теперь я успокоился.

— Наверное, друзья вас Мак называют, да?

— Чаще всего. Иногда Мак, иногда Алан. Но обычно — Мак.

— А что это у вас за работа такая, что можете выкроить время для двух обедов и знакомства посредине?

— Я частный детектив.

— Да ну?

— Но ведь я не навязывался вам. Нас познакомили.

— Конечно.

— Вы как к частным детективам относитесь?

— Да никак. А вы хотите, чтобы я составила о них какое-то мнение, понаблюдав вас?

— Все равно придется, — сказал я.

Мы сидели у нее в машине на краю Малхолланд-драйв, там где она переходит в набережную и где есть небольшая площадка для паркинга; в лучах яркого солнца — было уже три — весь открывающийся к северу пейзаж, казалось, залит золотом: и вот эти синие холмы, и деревья, чуть колеблемые слабым океанским бризом. Он пробегал по высокой желтеющей траве, и над долиной висели, слегка покачиваясь, точно осенние листья, два ястреба.

— Мак, — спросила она, — вам не случалось бывать в Мексике накануне сезона дождей, когда холмы выжжены до желтизны, а земля кажется мертвой и такая твердая, что по ней страшно ступать?

— Случалось.

— А понравилось?

— Понравилось, потому что я тогда таким же и себя ощущал — выжженным, мертвым.

— Не понимаю, — задумчиво произнесла она, — вы что, мысли мои читаете, что ли?

— Да что вы.

— А по-моему, читаете. Хотя вам ведь от меня многое скрывать приходится, верно?