Эти люди, двое мужчин, продолжил рассказ Чарли (мы уже возвращались на его грузовичке в Форт-Ройал), — американцы из Детройта, в котором Ремлингер пятнадцать лет назад совершил преступление. Артур узнал о них в конце лета: прежние подельники, которые поддерживали с ним связь, уведомили его о скорых гостях, дабы он подготовился к встрече. (Они по-прежнему считали его ненадежным, признался Артур.) Полицейское расследование давным-давно закрыли. Однако еще оставались те, кто помнил о взрыве и держал глаза и уши востро. И тут вдруг всплыло имя Артура Ремлингера. «Чистой воды случайность», — сказал Артур. Ничего подозрительного, позволявшего связать его с преступлением или просто счесть достойным официальной беседы, не существовало. Поэтому действовать тем людям приходилось частным порядком. Родные и соратники убитого взрывом человека постарели, да они и не верили никогда, что убийство мог совершить Артур. Однако едва лишь выяснилось, что он поселился в крошечном, далеком саскачеванском городке и живет там в необъяснимом одиночестве, да еще и в отеле, — и выяснилось к тому же, что он был некогда связан со старым, теперь уже покойным Гершелем Боксом, чье имя тем людям было хорошо известно, — они сложили вместе все, что знали об Артуре (состоявшаяся за пару лет до взрыва ссора с представителем профсоюза, брошюрки, неприятности в Гарварде), и решили, что, возможно, стоит поехать и посмотреть на этого Ремлингера, американца, непонятно почему ставшего канадцем. Если удастся понаблюдать за ним без его ведома, — незаметно войти, так сказать, в его жизнь, — то, пожалуй, можно будет решить, способен ли он на преступление. А уж затем — в предположении, что его сочтут виновником или хотя бы соучастником убийства, — можно будет подумать и о том, как с ним поступить. «Он, видать, считает, что мне его долбаная жизнь дороже всего на свете», — заметил, ведя машину, Чарли.

Артур сказал, что, по его мнению, ему беспокоиться не о чем — ну послали двоих мужчин взглянуть на него, ну и что? Он будет вести себя как обычно, в бега не подастся, признаваться ни в чем не станет, вообще не совершит ни одного поступка, в чем-то его уличающего, способного внушить этой парочке подозрения насчет того, что он действительно взорвал Дом профсоюзов. («Что он как раз и сделал, — сказал Чарли, — потому как нарочно такого не придумаешь».)

Предупредившие Артура подельники полагали, что двое мужчин, которые сейчас уже находились в пути — пересекали в черном «крайслере» Средний Запад, чтобы затем повернуть на север, к границе с Канадой, — к миссии своей относятся с прохладцей. Имена их были известны. Кросли, молодой муж дочери погибшего мистера Винсента, и мужчина постарше, отставной полицейский Джеппс, — не член семьи, его подключили к делу как человека опытного и здравомыслящего. И тот и другой не считали Ремлингера тем, кого они разыскивают. И поездка в далекий Саскачеван представлялась им не столько поисками преступника, сколько интересным приключением. Оба надеялись, что, если она обернется пустой затеей, им, глядишь, удастся пострелять гусей. И ни один из них не задумывался особо о том, что они будут делать, если Артур Ремлингер и вправду окажется преступником, а им удастся изобличить его, — что смогут предпринять, если предпринимать что-то придется, в чужой стране, где они никого и ничего, кроме языка, не знают: потребовать, чтобы он возвратился в Детройт (а как его заставишь?); вернуться назад без него и убедить полицию снова открыть дело (на основании каких улик?); похитить Артура, полноправного канадского гражданина, и перевезти его через государственную границу? (Как? И опять-таки, что с ним делать потом? Застрелить? Пистолеты у обоих имелись, это также было известно — и оказалось их роковой ошибкой.) Оба были рядовыми, незатейливыми трудягами, больше похожими на охотников, толпившихся по ночам в баре нашего отеля, чем на мстителей или вершителей правосудия. Скорее всего, сообщили Ремлингеру, они уже прикидывают, как приедут в «Леонард», присмотрятся к Артуру, ничего необычного в нем не увидят (хотя необычного в нем хватало), развернут «крайслер» и покатят обратно в Детройт. Две тысячи миль.

Если верить Чарли, беда — она же и причина, по которой мне следовало соблюдать осторожность и не разыгрывать идиота, — была в том, что Артур, услышав эту новость, помрачнел, обозлился и остервенился, а от мысли, что какие-то чужаки, знающие, кто он и что натворил, приедут сюда с намерением перетащить его через границу и поставить лицом к лицу со всеми его неудачами, в голове у него и вовсе помутилось. Его отец все еще жив. Будущее загублено. Обратившись к прошлому, он видит лишь совершенные им глупости. Психическое состояние Артура, сказал Чарли, и так-то оставляло желать лучшего. Способностью предъявлять себе обвинения он не обладал. В результате их предъявляла Артуру вся его жизнь. В его поведении произошли перемены, на которые мне следовало бы обратить внимание, но я не обратил.

Он провел здесь столько лет, продолжал Чарли, ожидая, что кто-то приедет и разоблачит его — исстрадавшегося от ожидания. Жизнь, проведенная в стоящем посреди пустыни, изнуряемом ветрами городке человеком отчужденным, одиноким, бессемейным; всей и компании-то у него было что Бокс, да Чарли, да Флоренс. Теперь еще я. Как он ее выдержал? — удивлялся я впоследствии. Кошмарный климат, нескончаемый календарь, безликие дни и все вокруг навсегда останется чужим. Невозможно, решил бы любой. Вот это и было тем, о чем «правильнее было бы спросить», — вопросом, которого Ремлингер не назвал, когда мы с ним сидели в кафе «Модерн». Просто сказал мне, что приспособился.

Но именно это и обратило Артура в того, кем он стал. В человека эксцентричного. Нетерпеливого. Подавленного. Отчасти помешанного. Ожесточенного разочарованиями. Застрявшего на одном этапе жизни и неспособного его завершить. (Завершить-то он мог бы, если б ему хватило смелости или воображения, чтобы уехать в места еще более чуждые и там спрятаться снова.) Чарли не без пренебрежения сказал: Артур все еще считает себя умным, наивным студентом, который никого убивать не собирался и страдает от того, что убил — по глупости и случайности, — но хочет, чтобы его избавили от наказания, потому что наказанием и без того уже стала вся его жизнь.

— Ты, — сказал Чарли. Мы успели миновать знак въезда в Форт-Ройал, в горстку приземистых зданий плюс «Леонард», в разросшуюся точку на карте прерий, и ехали по пыльной главной улице, с наступлением холодов опустевшей (пикапы больше не стояли у тротуаров, на зданиях почтовой конторы и банка пощелкивали под ветром флаги, закутанные горожане старались держаться поближе к стенам домов). — Ты смотри никому о нашем разговоре не проболтайся. Ни А-Эр. Ни Фло. Иначе я с тебя шкуру сдеру.

Он рассказал мне все это (повторил Чарли) в предостережение, чтобы я мог поставить себе необходимые пределы и «уберечься» от того, что произойдет, если «определенные события» приведут не к тому, к чему они, надо полагать, должны привести. Чарли явно думал об этих событиях, но описывать их не стал, а я так и вообразить не попытался.

О чем думал я, пока мы катили по Мэйн-стрит, так это о двух американцах, ехавших сюда из Детройта. Отец говорил, что в Детройте каждый может найти хорошо оплачиваемую работу и жить припеваючи. Этот город был плавильным котлом Америки. Средоточием ее могущества. Ее ризой пестрой. [25] Он притягивал к себе весь остальной мир. «Детройт производит, мир принимает». И так далее. Те двое ехали оттуда, чтобы узнать правду и встать на ее защиту. Я никогда не был в Детройте, но интересовался им, поскольку родился в Оскоде, то есть лишь немногим севернее него. Человек может представлять себе или воображать очень многое, не имея по его части никакого настоящего опыта.