— Зря вы пришли, ребятки, — громко сказал он таким тоном, точно в появлении нашем не сомневался.

Отец встал с койки. Разглядеть его как следует я не смог — хоть и увидел, что он облизывает губы как человек, у которого пересохло во рту. Глаза его были раскрыты шире обычного. Бернер отца не заметила и прошла мимо камеры, но, услышав его голос, сказала: «Ой, извини», остановилась и повернулась к нему.

— Слишком уж я на правительство полагался, вот в чем моя беда, — произнес отец, обращаясь словно бы и не к нам.

К решетке он не подошел. Я не понял, о чем он говорит. Лицо у него было встревоженное, усталое и вроде бы похудевшее, хоть он и покинул дом только вчера. Покрасневшие глаза рыскали вправо-влево, как бывало, когда отец пытался найти человека, которому сможет угодить. Южный акцент его усилился.

— Убивать кого-нибудь я и думать не думал, об этом даже говорить нечего, — продолжал он. — Хоть и мог бы.

Он посмотрел на меня, на Бернер и снова присел на койку, зажав кулаки между коленями, словно желая показать, что человек он терпеливый. Одежда на нем была та же, в какой его увезли полицейские, — джинсы, белая рубашка. А вот ремень из змеиной кожи и сапоги у него отобрали, оставив отца в одних грязных носках. Он был нечесан, небрит, лицо казалось серым — совсем как на фотографии в газете.

А меня вдруг охватил покой. Кто бы мог подумать? Рядом с отцом я чувствовал, хоть он и сидел за решеткой, что мне ничто не грозит. И я собрался спросить его о деньгах. Откуда они взялись.

— Мы принесли для тебя туалетные принадлежности, но отдать их тебе нам не разрешили, — сказала Бернер неуверенным, непривычно тонким голосом. Руки она держала за спиной. Не хотела прикасаться к прутьям решетки.

— О, туалет у меня тут имеется.

Отец глянул вбок, на лишенный крышки стульчак, с виду грязный и соответственно пахнувший, потом помассировал одно свое запястье, за ним другое и снова облизал губы, не сознавая, как мне показалось, что делает это. После чего протер лицо ладонями, зажмурился и снова открыл глаза.

— Когда тебя выпустят? — спросил я. Я вспомнил, как Бернер назвала наших родителей врунами, а следом мне полезли в голову и другие мысли. О Северной Дакоте. О синем летном костюме отца.

— Ты это о чем, сынок? — Он слабо улыбнулся мне.

— Когда тебе разрешат вернуться домой? — громким голосом спросил я.

— Когда-нибудь, наверное, разрешат, — ответил отец. Похоже, этот вопрос его не занимал. Он взъерошил пальцами волосы, совсем как в субботу в машине. — Вы на этот счет не беспокойтесь. Вам ведь вот-вот в школу идти, верно?

— Да, верно, — ответил я. Похоже, отцу казалось, что в тюрьме он сидит уже давно. Раньше он знал, когда начинаются занятия в школе.

— Вы с Бернер в шахматы друг с дружкой играете?

Сестре моей он пока не сказал ни слова.

— Где мама? — резко спросила она. Мы оба полагали, что родителей поместят в одну камеру. А следом Бернер спросила: — Вы правда банк ограбили?

— Вон там. — Отец указал большим пальцем на стену своей камеры, как будто мама прямо за ней и находилась. И прибавил: — Она со мной не разговаривает. Да я ее и не виню. — Он покачал головой. — Я с моей задачей не очень здорово справился. Надеюсь, вы, ребятки, не думаете, что со мной оно всегда так бывает.

На вопрос Бернер насчет ограбления он не ответил. А мне хотелось услышать его ответ, потому что я помнил, как несколько лет назад он сказал: «А я бы, пожалуй, попробовал».

— Не думаем, — сказала Бернер.

Он улыбнулся нам из полумрака камеры. Вы, наверное, полагаете, что если бы вам пришлось навещать в тюрьме вашего отца, то у вас нашлось бы что ему сказать, и нашлось немало. Бернер, к примеру, собиралась спросить у отца, не нуждается ли он в чем-нибудь, не должны ли мы позвонить кому-то — и если должны, то кому? Его родным? Адвокату? В мамину школу? Да и я не ощущал почти ничего из того, что ожидал ощутить. Тюрьма отменяет все — для того ее и придумали.

— Ладно, ребятки, заканчивайте, вам еще с матерью повидаться надо, — сказал стоявший за нашими спинами полицейский.

До коридора доносилась музыка, которую играло радио на его столе. Он понял, что сказать нам больше нечего, и решил избавить нас от неловкости. За окнами начался разговор. Баскетбольный мяч стукнул разок о землю и затих.

— Вон там далеко-о-о-о, далеко спутник летает, — сообщил мужской голос.

— Это кто ж тебе такое сказал? — поинтересовался другой.

Мяч застучал снова.

— Детям в тюрьму лучше не приходить, — сказал отец, вглядываясь в нас — с тревогой, как мне показалось. На лбу его вспухла вена.

— Это точно, — согласился полицейский. — Так ведь они ж тебя любят.

— Знаю. И я их люблю, — сказал отец так, будто нас рядом с ним не было.

— Ты не хочешь, чтобы мы позвонили кому-нибудь? — спросила Бернер.

Отец покачал головой.

— С этим пока подождем, — сказал он. — Я тут переговорил с адвокатом. Нас скоро в Северную Дакоту отправят.