— В «Мериуэзер-Льюисе», — прибавил я.

— В старшей средней? — Похоже, я его удивил. — По виду тебе столько не дашь.

Я перевел взгляд на маму, совершенно не понимая, что происходит в ее голове.

— Пятнадцать лет назад и я в ней учился, — продолжал Бишоп. — А сейчас у меня у самого детишки. — Он повернулся к маме, спросил: — У вас много знакомых в Грейт-Фолсе?

Мама посмотрела на него и сразу опустила глаза к своим лежавшим на столе рукам. Потом вдруг взглянула в окно, за которым ей были, наверное, видны наш отец и первый полицейский.

— Эти детишки, они ваши собственные? — поинтересовался Бишоп, не получив ответа на первый вопрос. Прислонившись к дверной ручке, он смотрел на маму и, судя по его лицу, находил в ее облике что-то странное, — возможно, оно там и присутствовало.

— Ваше ли это дело? — спросила она.

— Нет, — ответил Бишоп. — Я бы не сказал, что мое.

Он потянул себя за мочку уха, улыбнулся. Мама снова перевела взгляд на окно.

Первый полицейский хохотнул на нашем переднем дворе, как будто они там с отцом анекдоты друг другу рассказывали. Я расслышал его смех даже сквозь стеклянную дверь и решил, что теперь все будет хорошо. Затем он произнес:

— Ну это-то понятно, Бев. Работа у нас такая.

— Вы с мужем не похожи на грабителей банка, — сказал Бишоп. — Скорее уж на продавцов продуктового магазина.

На какой-то миг легкие мои дышать отказались. Я открыл рот, собираясь что-то сказать. Но слова не шли. Поэтому рот я закрыл и постарался набрать в грудь воздуху и выдохнуть его. На Бернер мне смотреть не хотелось.

— И это вас тоже не касается, — сказала мама.

— А вот тут вы ошибаетесь, — возразил Бишоп.

Из-за двери донесся голос, я не понял чей. По доскам веранды забухали тяжелые шаги. Мама так и осталась сидеть за обеденным столом. У меня сильно забилось сердце. Я ждал, что она заявит: никаких грабителей банка здесь нет. Но она просто взглянула на нас с Бернер и сказала:

— Никуда не ходите, оба. Сидите дома. Вы поняли? Не позволяйте никому увести вас отсюда, только мисс Ремлингер. Ясно?

И она поменяла местами руки — теперь не левая держала правую, а правая левую.

Парадная дверь распахнулась — внезапно, показалось мне, — и в гостиную вошел первый полицейский, большой. Соломенную шляпу свою он нес в руке. Голова у него оказалась почти лысой, круглой, обсыпанной красными пятнышками. На тротуаре за лужайкой я увидел отца, державшего руки за спиной. Он смотрел на нашу дверь, улыбался, покачивал головой и что-то выкрикивал. Я подумал: это он мне кричит, но не смог разобрать ни слова.

— Разве мы не поедем в Сиэтл? — спросила Бернер, по-прежнему сидевшая в ее крапчатом платье на кушетке. Отца ей сквозь дверь видно не было.

— Просто сделайте то, что я сказала, — ответила ей мама.

— Мне придется попросить вас встать, миссис Парсонс, — произнес большой полицейский. Это «миссис Парсонс» потрясло меня своей неожиданностью.

И гостиная наполнилась суматошным движением: подошвы шаркали по полу, ножки стульев скребли его, ткань терлась о ткань, шум дыхания и скрип кожи сливались в одно. Бишоп извлек из кармана серебристые наручники, он и лысый полицейский, обогнув обеденный стол, опустили ладони на плечи мамы.

— Сделайте мне одолжение, Нива, встаньте, — сказал большой полицейский, кладя шляпу на стол.

Мама не встала, даже не пошевелилась, она оцепенела, не произнесла ни слова, хоть губы ее и разделились. Полицейские взяли маму за руки, подняли, завели их ей за спину. Она не сопротивлялась, однако руки ее дрожали, глаза за очками часто-часто помаргивали, затем уставились в потолок. Большой полицейский, взяв у Бишопа наручники, аккуратно защелкнул их на запястьях мамы.

— На женщинах жестко не застегиваем, — сказал он и улыбнулся.

На тротуаре отец продолжал разговаривать сам с собой, и теперь я его услышал.

— Могло быть намного хуже, — сказал он.

Несколько лютеран уже вышли из церкви и наблюдали за отцом. Один из них, мужчина в ковбойской шляпе, что-то сказал ему, я не расслышал что.

— Ладно-ладно, — крикнул отец. — Ярмарка закрывается. Покидает город.

— Здесь двое моих детей, — сказала мама полицейским, которые уже неловко вели ее со скованными сзади руками вокруг обеденного стола. Женщиной она была маленькой, руки ее соединялись за спиной не без труда. Мне трудно описать происходившее. Гостиную пропитал запах сигар, словно большой полицейский все это время курил. Дышал он, как мне показалось, тяжело. Мама переставляла ноги с неохотой, но не сопротивлялась и ничего не говорила — если не считать тех слов о двух детях. Смотрела она прямо перед собой — не на меня, — так, точно передвижение давалось ей нелегко.

— О да, я знаю, — согласился большой полицейский, мягко подвигая ее вперед. — Это я знаю.

— Да скажите же нам, куда вы ее уводите, — попросила Бернер. Внешне она оставалась спокойной, но потрясена была не меньше моего. И не понимала, что ей следует говорить или делать. А потому прибавила: — Мы будем здесь, когда вы вернетесь.

Полицейские вывели маму из дома. Отец расхаживал по тротуару, разговаривая, как сумасшедший, сам с собой. Сестра наблюдала за ним. Заранее представить себе все случившееся было бы не по силам никакому воображению.