Он резко провел ладонью по губам, зарылся ее пальцами себе в волосы.

— Это означает, что вы с чем-то миритесь. Если понимаете, то и миритесь. Если миритесь, — понимаете.

Он бросил на Бернер еще один сердитый взгляд, но тут же перевел его на зеркальце. Черный «форд» никуда не делся. Двое мужчин в костюмах. Мне они казались похожими на директоров школ. Или на коммивояжеров.

Мы уже ехали по деловой части города к мосту, который ведет к Сентрал-авеню. Бары. «Рексолл». «Вулвортс». Высокое офисное здание с магазином, в котором я купил шахматы, на первом этаже. Городской концертный зал. Машин вокруг было немного. Все отправились на ярмарку — за полцены. На другом берегу реки стоял в убогом квартальчике наш дом.

— Не думаю, что сказанное тобой верно, — заявила Бернер и, оглянувшись на меня, раздула щеки, что мгновенно состарило ее, сообщив ей сходство со школьной учительницей. Сестре и нравилось препираться с отцом, и хотелось получить еще один повод сбежать из дома.

— Ну, значит, ты не права, — ответил отец. — Просто-напросто не права.

— Есть много такого, чего я не понимаю, — сказала Бернер, — но с чем мирюсь. И есть такое, с чем не мирюсь, хоть и понимаю это.

Она скрестила руки и уставилась в окно на реку, текшую под мостом, по которому мы уже ехали.

— Вот ты, например, смысла не имеешь. Только и всего. И знаешь это.

Отец как-то странно улыбнулся, покачал головой:

— Вы, детки, считаете, что я обошелся с вами дурно? Так?

Он в который раз взглянул в зеркальце, чтобы выяснить, следует ли за нами по-прежнему черная машина, свернула ли и она на мост. Свернула.

Ни я, ни сестра ничего ему не ответили. Я не понимал, почему он вообще задал такой вопрос. Родители никогда не обходились с нами дурно.

— Потому что это не так, — продолжал отец. — Я просто хотел преподать вам важный для вашей жизни урок. Кое с чем приходится мириться и понимать его — даже если оно поначалу кажется вам не имеющим смысла. Вы сами должны придать ему смысл. Вот как поступают взрослые люди.

— В таком случае, я взрослеть не желаю, — зло заявила Бернер.

А я внезапно понял, что отец говорил о деньгах, упрятанных мной в штаны. Говорил одно, а подразумевал другое. Он видел в зеркальце, как я их нашел, или увидел, когда оглянулся на меня, как я их упихивал. И пытался внушить мне, что я должен — до того, как мы приедем домой, — вернуть деньги на прежнее место, смирившись с тем, что происхождения их я не понимаю. Самое худшее для меня будет оставить их в штанах до нашего приезда домой, тогда мне придется объяснять, как они туда попали. Вернуть деньги на место — это и вправду имело смысл. Верну — и все будет хорошо.

— Совершенно не понимаю, почему ты заплакала, — сказал отец. Бернер так и сидела, прижимая скрещенные руки к животу и яростно глядя в окно. — Никто тебе ничего плохого не сделал, сестренка.

— Я тебе не сестренка, — гневно произнесла она. — И я не плачу.

— Плачешь, плачешь. И напрасно. — Он перевел взгляд на нее, потом снова на улицу. Сентрал-авеню почти уж привела нас к дому.

На определенной стадии нашей жизни Бернер перестала плакать совсем, и мне начало казаться, что она просто не выносит слез и терпеть не может того, как они вынуждают людей — меня, в частности, — вести себя с ней. Вместо того чтобы лить слезы, она злилась. Однако сейчас я понял, что сестра плачет, — она коснулась мизинцем уголка глаза, да и грудь у нее ходила ходуном. Она не рыдала, не подвывала, даже не всхлипывала, как у нас с ней водилось в детстве. Я и сам-то не помнил уже, когда плакал в последний раз, — я покончил с этим раньше сестры. Мама не плакала вовсе. Вот отца мы один раз плачущим видели, он тогда смотрел по телевизору фильм о войне.

Я получил единственный шанс — внимание отца было приковано к Бернер — вернуть деньги под сиденье. Согнулся, словно завязывая шнурок на ботинке, вытянул конверт из джинсов и затиснул его в пустоту под сиденьем. Конверт выпал из моих пальцев, и в следующую секунду мне стало процентов на сто лучше и легче. Разогнувшись же и взглянув в зеркальце заднего обзора, я обнаружил, что отец снова сверлит меня глазами.

— Ты-то что там делаешь? — спросил он.

Бернер смерила меня оскорбленным и горестным, как будто я предал ее, взглядом и опять отвернулась к улице.

— Шнурок завязываю, — ответил я.

Приближалась наша улица. Ветер раскачивал в парке кроны ильмов и кленов, почти скрывавших от нас лютеранскую колокольню.

— Спроси-ка у твоей сестры, почему у нее глаза на мокром месте. — Отец протянул к Бернер руку, неловко потрепал ее по плечу. Она к нему не обернулась. — Я вот понятия не имею. Богом клянусь. Может, она тебе причину откроет. Ты, душа моя, не скажешь Деллу, почему плачешь? Я вовсе не дурной человек. Не надо так обо мне думать.

— Люди плачут потому, что они несчастны! — выпалила Бернер.

Наша машина сворачивала за угол парка.

— Несчастны? — Отца всегда поражали те, кто испытывал — все равно, по какому поводу — не те же чувства, что он.

Я снова взглянул в заднее окно. «Форд» с двумя мужчинами проехал мимо лютеранской церкви и повторил наш поворот. Отец вдруг резко сдал к бордюру, словно желая убраться с пути черной машины. «Форд» медленно проскользнул мимо. Сидевшие в нем двое смотрели на нас. Один говорил, другой кивал. Доехав до угла, автомобиль свернул к западной стороне парка и медленно покатил к Сентрал. Я наконец понял — это полицейские, но почему они преследовали нас, никакого представления не имел. Деньги за сиденьем мне даже в голову не пришли.