Родителям и без меня было о чем подумать, к тому же они усердно занимались друг дружкой. Мне показалось, что каждый изо всех сил старается не рассердить другого. Мама приняла ванну, потом приготовила на кухне тосты по-французски и нарезала ветчину. Отец предпочитал ужинать тем, чем другие люди завтракают, верил, что это идет на пользу пищеварению. Он вышел на улицу и завел машину в переулочек за домом, что делал не часто, поскольку гордился «Бель-Эром» так же, как теми машинами, которые демонстрировал и пытался — безуспешно — продавать. Кроме того, он запер ее и принес ключ домой, а не оставил, как делал обычно, в замке зажигания.

Когда мы уселись за обеденный стол, отец объявил: сделка, разбираться с которой они ездили, оказалась такой, что участвовать в ней впору лишь сумасшедшим. Нефтяные скважины, веско произнес он, а затем улыбнулся и покачал головой, как если бы сама эта идея представлялась ему убогой. Его внимание привлекла к этому наша мать, продолжал он. Хорошо, что он взял ее с собой. У нее острый деловой ум. И добавил, что решил посвятить все свое время курсам по продаже земельных участков и ранчо. Вот это занятие серьезное. Нам вскоре может подвернуться возможность приобрести собственный участок земли. Благо мы остаемся в Грейт-Фолсе. Через две недели начинаются школьные занятия, Бернер и мне следует спланировать их. Отец же намерен поговорить с Баргамяном насчет нашего дома. Он выдержан в стиле «Дом мастера», теперь таких уже не строят, сказал отец. Дом неплохо бы покрасить заново и обои переклеить, а кроме того, отцу хотелось, чтобы у нас был «фойер» и камин. Вообще же дом не лишен изящества, один потолочный медальон в гостиной чего стоит. Ему нравится симметрия дома, четкость очертаний. И то, как красиво падает в гостиную наружный свет, — что было правдой, — и то, как прохладно в нем летом. Вообще он чем-то похож на «сквозной» дом, в котором отец вырос в Алабаме. Короче говоря, о переезде мы больше думать не будем. Меня это обрадовало, а Бернер — навряд ли, потому что она уже окончательно решила сбежать с Руди Паттерсоном и тем покончить с прежней жизнью.

Я отметил, что отец вернулся домой без синей сумки, с которой уехал позапрошлым утром и об исчезновении которой ничего не сказал. А между тем он, как это часто бывает с военными, относился к вещам с мелочной бережливостью. Когда же я еще раз заглянул в ящик с его носками, там не оказалось и револьвера. Я решил, что во время деловой поездки произошло нечто, заставившее отца вернуться домой без него. Чем оно могло быть, представить себе я не мог. Я отметил также, что после ужина и уверений в том, что мы останемся в Грейт-Фолсе, отец, так и не сняв джинсов, белой рубашки и сапог, уселся в гостиной, включил телевизор, по которому показывали «Летний театр», и завел с мывшей на кухне посуду мамой разговор через дверь. Сказал ей, что начал относиться к Грейт-Фолсу как к своему дому, хотя наверняка был бы счастлив, и возвратившись в Алабаму. Как ни крути, а там все свои. Мама ответила ему, что жить поближе к местам, в которых ты родился и вырос, это всегда хорошо. Хоть многие и противятся этой мысли всю свою жизнь. Ему сильно повезло, сказала мама, что он усвоил ее еще в юности.

Все это было ложью, конечно, — и то, что они говорили, и то, как вели себя друг с дружкой, и то, в чем хотели уверить нас, и то, как расписывали наше будущее. Они расцвечивали поверхность своего преступления, стараясь приукрасить ее, придать благовидность тому, что, как они надеялись, станет его результатом. Впрочем, любое событие выглядит далеко не так, как мы его расписываем. Наши родители пытались убежать от нагонявшего их краха. Однако они вернулись в привычное, тихое место, где все было таким, каким они его оставили, — включая Бернер и меня, — все выглядело тем же самым, а при иных обстоятельствах могло бы тем же самым и быть. Родители могли считать, что и они остались прежними, с теми же старыми проблемами. С такими же, как прежде, желаниями. А то, что теперь обоим придется иметь дело с пагубными последствиями совершенного ими, что уже происходит нечто, способное настигнуть обоих и поставить на их жизни штамп «закончена», до них еще окончательно не дошло. Им все еще удавалось заставлять себя думать, действовать, говорить, как прежде. Обоих можно простить за это, даже полюбить — за способность наслаждаться вкусом последних крох жизни, которую они выбросили на свалку.

В субботу утром меня разбудил голос разговаривавшей по телефону мамы. Она на чем-то настаивала и отмахнулась от меня, когда я, направляясь в уборную, миновал висевший в стенной нише аппарат. Отца дома, судя по всему, не было. Машина из переулка, где он ее вчера поставил, исчезла. Погода за ночь переменилась. В доме веяло прохладой, обе двери, передняя и задняя, стояли настежь, и по комнатам гулял ветерок. В окне кухни виднелись летевшие с запада облака, утренний свет казался желтовато-зеленым. Занавески на окнах вздувались, ильмы на нашем дворе и в парке по другую сторону улицы раскачивались, как под дождем. Стопка не нужной нам одежды так и лежала на задней веранде, дожидаясь, когда за ней приедет грузовичок конгрегации Святого Викентия де Поля. Воздух в доме казался свежим и почти неподвижным, несмотря на сквозняк. Утро оставляло ощущение, что после полудня должно произойти нечто важное.

Закончив телефонный разговор, мама объявила, что собирается сходить в итальянский магазин на Сентрал, купить продукты. Бернер еще спала. А я могу пойти, если мне хочется, с ней. Я обрадовался. Мне казалось, что я провожу с мамой слишком мало времени. Она тратила его большей частью на Бернер.

Впрочем, по дороге в магазин она со мной почти не разговаривала. А в магазине купила «Трибюн», чего я прежде ни разу не видел — происходившее в нашем городе ее не интересовало. На обратном пути я попытался обсудить с ней важные для меня темы. Мой велосипед, «Швин», состарился, его купили уже послужившим кому-то в Миссисипи, и теперь он был для меня маловат. Я подумывал о «Рэли» — английском велосипеде с узкими шинами, ручным тормозом, несколькими передачами и корзинкой на багажнике. Я собирался возить в ней, когда в школе начнутся занятия, учебники и мои шахматные фигуры. Раньше мне ездить в школу на велосипеде не разрешали, но теперь, полагал я, разрешат. Кроме того, я напомнил маме, что собираюсь соорудить на нашем заднем дворе улей и сделать это необходимо до весны, когда поступят заказанные мной в Джорджии пчелы. Нам от них только польза будет. Пчелы станут опылять алтей. Давать мед, которого хватит на всех, — он помогает от аллергии, а значит, Бернер пойдет на поправку. К тому же, наблюдая за пчелами, узнаешь много нового, потому что они — существа очень организованные и целеустремленные, и я смогу писать о том, что узнаю, школьные сочинения, как писали когда-то мы с Бернер о процессе плавления и вакцине Солка. Упомянул я и о том, что «Ярмарка штата» еще открыта и мне хотелось бы посетить пчелиный павильон. Ярмарка сегодня последний день работает. Однако мама сказала, что с этим мне лучше обратиться к отцу — она занята. Да и не по душе ей ярмарки. Они опасны. Известны случаи, когда там похищали детей, — я решил, что мама это выдумала. Ей необходимо позаботиться о новом белье для Бернер. Я расту довольно медленно, Бернер гораздо быстрее, — я это и сам заметил, а мама сказала, что это естественно. Я смогу пока походить в прошлогодней одежде. В общем, мне показалось, что ничего существенного для себя я этим разговором не добился.

Подойдя к нашему дому, мы увидели, что двери лютеранской церкви распахнуты и за ними идет служба. Мама взглянула сквозь мотавшиеся ветви деревьев в небо и сказала, что в воздухе повеяло холодком (я его не чувствовал). Жаль, сказала она. Скоро мы увидим, как на западе покроются снегом вершины гор. И ахнуть не успеем, а уже наступит осень.

В доме она заварила себе чаю, соорудила сэндвич с болонской колбасой и вышла на переднюю веранду, под ветер и солнце, чтобы посидеть на ступеньках и почитать газету. По пути она включила в гостиной большой радиоприемник, чего обычно не делала. Мама ждала сообщений об ограблении, хотела выяснить, дошли ли новости о нем до Грейт-Фолса, — хотя я, конечно, ничего этого не знал. Я тоже просмотрел немного позже газету, чтобы уточнить часы работы ярмарки. Ничего необычного я не обнаружил, статьи об ограблении память моя не сохранила. В моей жизни оно еще не произошло.

Вот индейцы проезжать мимо нашего дома и с ненавистью посматривать на нас перестали, это я помню хорошо. И телефон больше не звонил. В то утро по нашей улице проехала пару раз черно-белая машина полиции, и я знаю, что мама ее заметила. Я в этом ничего странного не усмотрел. Единственным, что я отчетливо сознавал, было ощущение — которое, впрочем, описать я не смог бы, — что вокруг меня совершается некое движение. На поверхности жизни ничего заметно не было, а я только поверхность ее и видел. Однако дети обладают способностью чувствовать такое движение в семье. Это чувство может означать лишь, что кто-то о них заботится, незримо поддерживает в их жизни порядок и потому ничего дурного с ними случиться не может. А может означать и что-нибудь другое. Такая способность возникает, если вас правильно растят, — а мы с Бернер считали, что нас растят правильно.