Одетые в металлические намордники вроде собачьих (но подогнанные под человеческий череп — а ведь кто-то загодя их изготовил, кто-то знал, что понадобятся, и где-то, в каком-нибудь схроне, они лежали сотнями и ждали своего часа…) и строгие ошейники, твари (другого слова сразу и не подберешь) вели себя под стать псам. Рычали, бросались, скулили и даже лаяли, удерживая человеческое стадо в рамках заданного маршрута.

Маршрут вывел их на площадь Королева, рядом с мэрией и облсоветом. Тут пленных согнали в кучу и по одному стали подводить к армейским грузовикам. Каждому давали в руки зажженный факел — металлическую трубу с намотанной на один конец тряпкой, от которой разило мазутом. Пламя коптило.

Чтобы пленники с факелами не подняли бунт, охрану здесь вооружили по-взрослому — автоматами и дробовиками, а с тварей сняли намордники.

Ромчик получил свой факел (ну хоть какой-то источник тепла!) из рук небритого вояки с пивным пузом, одетого в разноцветный камуфляж и жилет-разгрузку. Следующим за Ромчиком был Слава, и пузатый вояка удивленно выдохнул:

— Славик? Командир, ты?

— Я, — понуро сказал Славик.

— На хер факел! Оружие ему, быстро! — приказал небритый.

И Славику тут же, несмотря на хаос и неразбериху, вручили автомат; Славик деловито передернул затвор, перекинул ремень через плечо и шагнул к небритому, одним движением превратившись из пленника в конвоира.

— Сука, — прокомментировал Клеврет, стоявший за ним в очереди.

— Иди давай! — ткнул в него стволом автомата Славик, а небритый вручил факел. — Не задерживай!

Клеврет злобно ощерился в ответ. Глаза его недобро блеснули, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы сзади, со стороны Нового бульвара не раздался чудовищный грохот. Ромчик обернулся и офигел. Над кинотеатром «Октябрь» поднималась черная воронка смерча.

— Вперед! — заорал небритый. — Ходу! Быстро!

Если бы не конвоиры и твари, люди бы смяли и потоптали друг друга, в панике спасаясь от надвигающегося урагана. Но твари оказались страшнее стихии. И пленники, подняв факелы на головой, быстро, но организованно двинулись в сторону Михайловской, образовав живую реку огня.

Славик остался где-то позади, возле грузовиков, со своими старыми-новыми друзьями, а Женька старался держаться поближе к Ромчику. Они быстро шагали (тех, кто срывался на бег, хватали твари и уволакивали из строя в ближайшую подворотню), толкались локтями, поднимали факелы повыше, снова толкались, падали, вставали, помогали подняться другим, и опять шагали, без цели, без смысла, без толку, превращаясь в единый живой организм — толпу…

Факелы чадили страшно. Жар обжигал лица. Было трудно дышать.

— Настя! — вдруг заорал Женька. — Настена!

Где, как, каким образом он углядел в толпе и дыму младшую сестренку — было неведомо, но Клеврет бросился вперед, прямо на конвоиров, и Ромчик, проклиная все на свете, рванулся следом.

Это было глупо и бессмысленно.

Но по-другому было нельзя…

13

Ошейник был болючий. Как дернут — больно, и сам дергаешься — больно. И даже когда не дергаешься, больно. А все шипы. Внутри, бля. Дебилы, бля. Шипы надо наружу. Чтобы страшнее было. Хрущ точно знал: у него (когда-то) был такой напульсник. С шипами наружу. А тут — внутри. Больно…

Хоть намордник сняли. Натирал. Не больно, противно. И вонял. Железом, потом, слюной.

Сняли. Хорошо.

Вытравили поводок. Сказали: стереги.

Хрущ стерег.

Кто бросался в сторону или начинал бежать, Хрущ хватал за ноги. Зубами. Руками. Толкал обратно. В строй, бля! Все в строй!

Хватать было удобно. Ногти (ногти? ха! когти!) загрубели, стали твердые, острые. А началось все с культяпки на месте мизинца. Черный гной вытек, и вырос коготь. А потом и остальные пальцы — стали длинные, сильные, крепкие.

Хватить было приятно.

И зубы. Зубы стали… другие. Загнутые вовнутрь. Как шипы на ошейнике. Сперва было неудобно, клыки цокали друг о друга, а потом Хрущ приноровился. Зевнул и вытолкнул вперед нижнюю челюсть. Так она и осталась. Длиннее верхней. Удобно.

Можно кусать, можно рычать.

Говорить тяжело. Но это пох. Все равно — не с кем.

Одна телочка выскользнула из толпы и метнулась в сторону. Хрущ догнал, завалил. Телочка завизжала, и у Хруща встал. Хрущ задрал ей юбку, но тут его дернули за ошейник (больно!), а телку пристрелили. Пришлось вернуться.

Стеречь. Стадо.

Стадо перло куда-то с факелами, испуганное, тупое, покорное.

Хрущ их презирал.

Презирать было даже приятнее, чем хватать и кусать. Было в этом что-то… из прошлой жизни.

А потом он увидел пацана. Того самого. Из прошлой жизни. Патлатого мажора, которого они… они… были же они, да?.. Хрущ, Макар и этот… как же его… не важно… похитили… ну да, точно, похитили! А зачем?

Хрущ задумался.

Затупил.

И едва не поплатился. Пацан (другой, не патлатый, в бомжеватом прикиде) вдруг бросился на конвоиров, вопя что-то про какую-то Настену. И пока Хрущ тупил, пацан выбил у конвоира автомат. Конвоир (хозяин!) испуганно заверещал: