Юбка до самого сраму задралась.

Председатель поглядел, хмыкнул и пошёл от греха.

А Зинка, как оправилась, встала, да в дом пошла, недостираное во дворе так и бросила.

Пошёл было по деревне шепоток, что, мол, за грехи и расплата, да умер быстро — ко многим председатель захаживал.

А потом пошли солдаты.

Сначала наши, обветренные, усталые, и взгляды прятали.

Председатель с ними ушёл.

Остались калеки, бабы да дурачок.

Потом чужие пришли.

Сначала немцы, на грузовиках, потом не то мадьяры, не то поляки, не то литовцы — хрен их разберёшь, но по-русски многие понимали неплохо. Некоторые говорили свободно, хоть и с акцентом.

Пограбили, куда ж без этого, но без ухарства, в меру — домов не жгли, народ не губили.

Девок да баб попортили.

Дурачку зубы выбили.

Он дом Зинкин, когда грабить пришли, защитить хотел.

В воротах встал, руки крестом раскинул — не пускал.

Дали ему прикладом, уронил он в пыль кровь и зубы.

Вывезли, что понравилось, да Зинку напоследок на крыльце на троих пустили.

Ушли.

Сидела на крыльце Зинка, и по пыли полз к ней дурачок, скулил, простить молил.

Утёрла она слёзы разорванным подолом, встала молча и ушла в дом.

А он так у крыльца и остался.

Месяц прошёл, потом другой, потом ещё два или три — и начались новые беды.

Партизаны.

Да не те, что всё в ельнике сидят да планы, как бы на глаза лишний не попасться, строят, а настоящие.

Взорвали железку.

Потом ещё.

Склад сожгли, где церковь была.

Приехали чужие, в чёрной форме, на мотоциклах, согнали всех на площадь, выстроили в килу да выбрали каждого десятого.

В отдельную кучу согнали.

Зинка восьмой была, а десятой — Манька-соседка, тоже солдатка. Она тяжела была, когда мужа на фронт забрали, и вот родила полтора месяца как.

Так с дитём в шеренге и стояла.

Так с дитём в отдельную кучу и согнали.

Хотели сердобольные у неё ребёнка взять, да не дали им — ударил один из тех, что грабили село, соседку-сердоболку прикладом в живот, да стволом махнул. Не отдал.

Согнали их, да погнали в ложок, что за сгоревшей церковкой, за погостом.

Велели землю копать.

Копали кто чем. Кто руками, кто доской, оторванной от могильного креста тут же.

Выкопали.

Поставили их на краю, и заговорил пулемёт.

Пала Манька, и ребёночек, что в ногах у неё был, на краю задержался.

— Ты гляди, — сказал кто-то, — дитячко.

— А, это той дуры, — откликнулись. — Пихни его туда же.

— Ты что?

— Пихай, кому сказано. Что ты с ним делать-то будешь, подумал? Пихай.

— Ну как скажешь, — и пихнул.

— Закапывайте, — сказал другой голос.

— Самим?

— Да хоть чёрта найми. Делай.

И тут голос раздался.

— Подмогнуть?

Из-за могилки отца Никона поднялся дурачок.

— О, — сказали, — тащи его сюда.

Притащили.

— Копай, — сказали, и даже заступ выдали. А то б до утра возился.

И он копал.

Когда комья на младенчика упали, заголосил он.

Но дурак даже не остановился.

Всё кидал, пока всё, что было, не высыпал.

Писк из-под земли всё звучал, но глухо.

— Пойдёт, — сказали дураку и отобрали заступ.

— Пошёл! — добавили.

Он побежал и пропал во тьме на погосте.

— Надо было ему в башку вальнуть, — сказали.

— Ты хоть его-то умнее будь, — ответили — сам бы закапывал.

— И то.

Ушли.

И чуть только затихли голоса, из тьмы дурачок вынырнул.

Побежал туда, где едва-едва уже писк из-под земли пробивался.

Копал руками, как собака бешеная, ногти рвал.

Достал.

Землю из ноздрей младенца вытряхнул, грязь с лица отёр.

Темно было, одни звёзды, и не понял дурачок, жив младенчик ещё или нет уже.

Молчал как мёртвый.

Скинул с себя одежонку дурак, завернул в него ребёнка и со всех ног сквозь рощицу. Заскрипели, затрещали ветки.

— Стой! — заорали ему вслед. — Стой, сука!

И пулю вслед пустили.

Дрогнул дурак, дёрнулся, но только глубже в ельник ломанулся.

— Твою мать, — сказали — велено ж было глаз не спускать.