Выслушав переводчика, посланец мэра снисходительно улыбнулся:

— О-о, наша публика выдела все самое-самое! — он повертел ладонью в воздухе. — Если бы организаторы вашего турне обратились ко мне за советом, я бы сказал им: на Капри вам делать нечего. Здесь верный провал. В августе на острове отдыхает не просто зажиточная публика, а сливки общества, те, кто побывал повсюду, видел все и вся, и никакие представления им не в диковинку. Миллионеры из Италии, Англии, Соединенных Штатов, Западной Германии, Франции, Бельгии, Швеции, — они пресыщены и разнообразными зрелищами, и концертами лучших в мире исполнителей. Хоть из кожи лезь, а им не угодишь. Вчера здесь выступала наделавшая шум на весь мир гарлемская поп-группа и собрала всего около двухсот человек.

Губы Аслана Георгиевича обиженно дрогнули, он нахмурился и, окинув взглядом залитые ярким светом ускользающего за море жаркого солнца бесконечные ряды скамей, почти сердито спросил:

— А сколько здесь мест?

— Семь тысяч, — коротко ответил итальянец и, глянув на Аслана Георгиевича, сочувственно покачал головой. — Увы! Придет человек… сто. В лучшем случае, — добавил он.

Аслан Георгиевич укоризненно посмотрел на импресарио.

— Синьор Чака, как же так?

Тот невозмутимо, точно все это его мало касалось, прислушивался к беседе и, чтобы никто не усомнился в том, что предупреждение заместителя министра не явилось для него сюрпризом, беспечно покачивался на длинных ногах, перенося тяжесть тела с пятки на носок и обратно. Представительный, по-летнему легко, но со вкусом одетый, синьор Чака смахивал на аристократа, в генах которого заложены отшлифованные многими поколениями знатных предков величавые жесты и осанка. Ему уже перевалило за шестьдесят, но был он сухощав, и его стройности мог позавидовать любой танцор. Я видел его и озабоченным, и веселым, и даже властным, когда он, ничуть не повышая голоса, чеканно и выразительно произнес фразу и ткнул пальцем в воображаемый лист бумаги с контрактом, потребовал от лукавившего хозяина отеля номера обусловленной категории, — и тот, до вмешательства импресарио измывавшийся над гидом, точно загипнотизированный, безропотно поменял трехместные комнаты без удобства на комфортабельные одно- и двухместные. Но никогда синьор Чака не бывал расстроенным, хотя жизнь, кажется, не баловала его. Возвратившись с войны, он добрых два десятка лет тыкался то в одну, то в другую сферы бизнеса, добивался солидного капитальца, но как только начинало казаться, что все тяготы позади, допускал оплошность — уж очень хотелось одним махом разбогатеть — и оказывался без гроша… И снова карабкался вверх. Бизнес, которым он занимался, тяготил его, но, наконец, он нашел свое призвание в организации гастролей концертных бригад, что помимо материального доставляло ему и моральное удовлетворение. Когда дела пошли в гору, они с женой решили, что теперь имеют право заиметь ребенка. Увы! — при родах жена умерла. Вновь жениться он не стал, но сына лелеял и баловал. Вынужденный постоянно находиться в разъездах, синьор Чака, бывало, после концерта, уже глубокой ночью садился за руль «Альфа-Ромео» и мчался за сто, двести, триста километров, чтоб обнять сонного сына, и догонял нас в очередном городе, уставший, но успокоившийся. Однажды, дав концерт в Римини, мы утром отправились в Пескара. Импресарио уговорил Аслана Георгиевича сделать крюк и посетить его замок в Сан-Марино, мол, и танцоры будут довольны, так как товары в этом крохотном государстве на двадцать процентов дешевле. В ответ на замечание министра, что у нас нет виз, синьор Чака беспечно махнул рукой. И в самом деле, никто не обратил внимания на наш автобус, проехавший под полосатым шлагбаумом. Ребята разбрелись по магазинам, а Аслан Георгиевич, Виктор и я направились вслед за импресарио в высокий, из почерневшего камня, замок, стены которого сплошь были обвиты зеленым вьющимся экзотическим растением. Тяжелый свод, узкие окна, громоздкие с тусклыми стеклами шкафы — все здесь говорило о древности и знатности хозяев замка. Мы пересекли несколько темных помещений и оказались в ультрасовременной, залитой светом огромной комнате… Раздался радостный детский вопль, и на шее у синьора Чака повис, ткнувшись лицом в его шею, бледненький трехлетний крошка с худенькими ручонками; ножки его подрагивали, точно на шарнирах — и не зная всего, можно было определить, что малыш растет без матери, которую не смогла заменить и смущенно застывшая посреди ворсистого белого ковра с разбросанными игрушками синьора-кормилица лет тридцати пяти.

Мы утонули в глубоких креслах возле сверкающего бутылками разных фасонов и оттенков бара, и вскоре в руках у каждого из нас оказался бокал с напитком. Я выбрал, естественно, фанту, Виктор — шотландское виски «Белая лошадь». Аслан Георгиевич попросил шерри-бренди, о котором я никогда и не слышал. Пьеро не спускал больших, слегка косящих глаз с отца и поминутно капризно звал его, и синьор Чака тут же прерывал беседу и склонялся над мальчуганом, тревожно и заботливо выслушивая его. Рассказывая о замке, импресарио признался, что трижды вынужден бывал закладывать его и трижды выкупал себе в убыток, потому что это единственное, что у него осталось от предков. Когда мы покидали замок, он всучил каждому из нас по бутылке: мне и Виктору виски, а министру шерри-бренди. Аслан Георгиевич отдал мне ее, попросив сберечь до Осетии. Когда в Москве он вспомнил о подарке, позамялся — не станешь же ему рассказывать, как однажды ночью застал у себя в номере сидящих на ковре двух танцоров, которых Казбек при закрытых дверях угощал запретными на время гастролей спиртными напитками; между ними находилась и пузатая, из темного стекла бутыль, уже, — увы! — пустая. Тогда на помощь мне бросился Казбек, который стал уговаривать Аслана Георгиевича взять виски, — обронив: «В той бутылке была такая дрянь, пить невозможно…» Министр понимающе усмехнулся: «Вы, небось, хлебали стаканами?..»

Человек широкой натуры, синьор Чака не был скуп, и хотя бизнес требовал постоянного подсчета, что принесет ему тот или иной маршрут, во что выльется проживание в отелях, аренда автобуса и фургона, сборка и разборка сцены, шатра на три тысячи мест, чтобы не прогореть в очередной раз, — он, в отличие от многих других импресарио, ради удовольствия показать нам достопримечательности Италии шел на серьезные затраты. Может быть, тем самым давал выход накапливаемому раздражению из-за постоянной необходимости жить с оглядкой? Меня не покидало ощущение, что он завидует танцорам, вообще нашей беспечности и веселому нраву. Беседуя с нами, он невольно расслаблялся, и перед нами оказывался уставший от ежедневных забот и хлопот моложавый человек с легко ранимой душой, которому хочется и посмеяться, и удивить фокусом, на которые был горазд, и рассказать забавный случай из своей молодости или анекдот. Как-то, осмелев, я сказал ему, что с его фактурой, поддерживаемой утренней гимнастикой, ему обеспечен успех в осетинских танцах, тем более, что и черкеска очень будет ему к лицу. Запрокинув голову, он громко рассмеялся, и его черный глаз озорно подмигнул мне.

В присутствии заместителя министра по туризму синьор Чака опять был солидным и недоступным. Насупившись, он выслушал вопрос Аслана Георгиевича и пожал плечами:

— Я был убежден, что будет так. И даже билеты продаю здесь по самой низкой цене, — он постучал по впалой груди: — Себе в убыток. — И напомнил: — Но вы просились на Капри, хотели побывать в Голубом гроте. Убытки — ничего, — добавил он, — я компенсирую за счет представлений в других городах.

— Неужели нет возможности вытащить господ миллионеров на концерт?! — возмутился Аслан Георгиевич.

Синьор Чака глубоко вздохнул и заговорил быстро-быстро. Виктор еле успевал переводить:

— Он говорит, что уже тридцать семь лет импресарио, и все тридцать семь лет мучается над этой проблемой. И не только ему, но и сотням других импресарио не удалось отыскать ключик к сердцам пресыщенной капринской публики. И вряд ли кому удастся.

Но надо готовиться к концерту. Вынести из фургона костюмы, вывесить их в точной последовательности танцев, предусмотренной программой. Грим, разминка…

Аслан Георгиевич грустно поглядывал на пустынные трибуны. В сердцах махнув на какие-то свои не очень приятные мысли рукой, с интересом стал наблюдать, как высокий, под два метра, жилистый доулист массирует покрытые кровавыми волдырями от ежедневной работы пальцы, вытягивая и заламывая их.

— Алан, выдержат? — спросил министр.

— Куда им деться? — пожал плечами доулист.

Чувствовалось: мается Аслан Георгиевич. Он вновь пытливо посмотрел на трибуны, на сверкающее в полутьме море и вдруг спросил:

— А вы заметили, как здесь звуки разносятся? Глухо и… далеко.

— Как у нас в ущелье, — усмехнулся я.

— Горы… Море… — задумчиво произнес Аслан Георгиевич и покосился на доулиста. — Слушай. А ведь доули, пожалуй, на весь остров будут звучать…

— Будут, — подтвердил Алан.

— Так давай, а? — в глазах министра сверкнули озорные огоньки.

— Сейчас? — удивился доулист.

— А чего ждать? Шумни! Взбудоражим остров! Сто зрителей… Ишь ты! Везде на наших концертах аншлаг, а на Капри — сто человек?! — и министр уже решительно подтолкнул Алана к эстраде: — Вперед! И не жалей пальцы, потом подлечим…