— Я не знала, где были вы, и…

— Где был я?! — он яростно хмыкнул и резко дернул дверь кабинета; сев за стол, обхватил голову обеими руками, застонал.

— Что случилось, Мурат Дзамболатович? — испугалась Глаша. — Что?!

Он глянул на нее, и она увидела в его глазах великую скорбь.

— Случилось! — выдохнул он дрожащим голосом. — Я… проспал!

— Что? — не поняла она сразу.

— Проспал! — зарычал он. — Проспал!

— Бывает, — облегченно вздохнула Глаша.

Точно пружина подбросила наркома. Он протестующе закричал:

— Не должно бывать! — и приказал ей: — Садись! Пиши «Приказ по наркомату»… Дальше число, месяц, год, город, как. положено. Теперь так: «За серьезное нарушение дисциплины: наркому Гагаеву Мурату Дзамболатовичу объявить строгий выговор. Предупреждаю…» Почему не пишешь?

— Да не бывает так, — развела руками Глаша. — Сам себе: выговор?..

— Другим давал выговоры, — себе почему не должен? Проспал — получай свое! И не спорь, Глаша! Иди отпечатай! Да поскорее!..

Прочитав приказ, Татари округлившимися глазами уставился на Глашу.

— Этот приказ нельзя обнародовать. Не дай бог кто-нибудь узнает — засмеют нашего наркома.

Татари был бы не Татари, если бы в ответ на возражения наркома не нашел убедительный довод:

— Почему вы решили, что вам нужно дать строгий выговор? Может быть, вас следует освободить. Меру наказания устанавливает начальство.

И что вы думаете? Нарком пошел к начальству… выпрашивать наказание. Амзор Чеджиев тоже не сумел успокоить Мурата. Когда приказ — без расшифровки, за что наказан нарком, — все-таки был подписан, Гагаев положил руку на плечо Амзора:

— Отпусти меня с наркома, а? Неграмотный я, не мое это место. Хочешь, я директором конезавода пойду? Ох и лошади будут у меня! Это дело я хорошо знаю… Ну, почему качаешь головой?..

Огорченный отказом, Мурат направился к двери. Чеджиев, глядя ему вслед, подумал: злые, недалекие люди этот случай могут в анекдот превратить. Но если вдуматься в суть поступка Мурата — побольше бы нам таких чудаковатых руководителей!

… Нетерпеливым движением передвинув каретку машинки, Глаша на миг замерла, и тогда стали слышны гневные голоса, глухо доносившиеся из-за массивной, обитой кожей двери, на которой тускло поблескивала медная планка с надписью: «Член ВЦИК, нарком Северной Осетии тов. Гагаев М. Д.» Переглянувшись с чубатым другом, с улыбкой следящим за нею с фотографии, Глаша поднялась и, твердо, по-мужски ступая, направилась к двери. Посетители, заполнившие приемную, как по команде повели головами, прослеживая каждый ее шаг. Это была разношерстная публика тридцатых годов.

С трепетом шли они сюда и теперь с плохо скрываемой надеждой поглядывали на обитую кожей дверь, куда и им предстояло войти. Вдоль стены пристроились рабочие в латаных косоворотках и кирзовых сапогах. Напротив них толпились горцы в потускневших черкесках и мохнатых барашковых шапках. Тут же застыли служащие в темных полотняных рубашках, спущенных поверх топорщащихся в разные стороны галифе. Особняком возле окна притаились старушки, укутавшиеся в шерстяные платки.

Середину помещения оккупировал дородный мужчина в пенсне и с галстуком-бабочкой. Среди этих людей, чьи морщины, щедро прорезавшие лоб и щеки, заскорузлые руки, вцепившиеся в суковатые, замысловато обструганные палки, огромные, натруженные постоянным напряжением ноги, костлявые плечи, седина бороды и тяжелый молчаливый взгляд немым укором напоминали о тяжко прожитых годах, он выглядел чужаком. И как ни пытался показать себя свойским, его мучала печальная необходимость вместе с этими людьми быть просителем, ведь он тоже пришел за пенсией. Но что делать? К каждому приходит этот день признанной старости. Не выдай его неумело заштопанный на локте старенький костюм, — со стороны по горделивому и независимому виду могло показаться, что его занесла сюда нелепая случайность, а не жестокая необходимость. Шум спора, доносившийся сквозь наглухо прикрытую дверь, вызывал у посетителей смутное беспокойство.

Дверь кабинета распахнулась. Все устремили взгляды на показавшегося на пороге бритоголового мужчину лет под сорок в светлом полотняном костюме. Он торжествующе оглядел всех…

— Ну, как он? — торопливо спросил один из стариков.

— О-о, — закатил глаза мужчина. — Вдается в такие подробности… — он вытянул палец к потолку. — Но разбирается! Понял, что нашему городу нужен зоопарк. Пообещал выпросить у москвичей тигра, слона и трех обезьян. Здорово! — и тут он спохватился: — Я ж ему позабыл сказать, что деньги на питание зверей нужны! — он потянулся к ручке двери, но Глаша отстранила его:

— Не волнуйтесь — он сам об этом догадается…

А в кабинете уставший от забот, которые на него взваливали посетители, Мурат терпеливо выслушивал молодого горца, примостившегося на краю стула и не сводящего глаз с ордена Боевого красного Знамени, поблескивавшего на груди наркома, на красном лоскутке. Сбоку от Мурата сидел его помощник Татари и записывал просьбы посетителей.

— У нас в ауле нет учителя, — запинаясь, торопливо высказывался паренек: — Всем миром и решили: быть им мне.

— А школа есть в вашем ауле? — спросил Татари.

— Будет. Начали строить. Уважаемый сын Дзамболата, ты уж направь меня в Москву, пусть поскорее из меня сделают учителя.

— По-русски говоришь? — уточнил помощник наркома.

— Не-ет… У нас в ауле нет ни одного русского.

— Как же тебя направить в Москву? — развел руками Татари. — Там нет профессоров, понимающих по-осетински…

— Но я очень хочу! — выпалил паренек.