Однажды, вернувшись домой, Андрей увидел, что жены нет, нет ее вещей, а на столе — записка. Марина не почтила мужа очным объяснением, все изложила письменно. История банальная: я полюбила другого и ухожу от тебя. Прощай. Бракоразводные вопросы решим позже.

Сказать, что Андрей был потрясен — ничего не сказать. Он был морально убит. Какие-то дни выпали из памяти наглухо, оставшись как одно серое пятно. От горя он плохо соображал, и как назло, это было начало учебного года, он вел кучу занятий, лекций, семинаров… и как он их провел, одному Богу известно. Потом Андрей диву давался, вспоминая эти дни, и не мог представить, как он все пережил.

А ведь потом был еще и развод. Еще одно тяжкое испытание — видеть чужую, холодную, уже не принадлежащую ему Марину и ее нового мужа. Тот, правда, в зал суда не входил, маячил на улице, и Андрей совершенно не заметил, какой он из себя. Да и незачем.

Он стоял рядом с Мариной, слышал ее сухие ответы на вопросы судьи, сам говорил что-то… и с ужасом думал, что женщина рядом с ним — чужая, все что было, ушло навсегда. Он как бы онемел, еле выдавливал слова, а душа его билась и кричала: нет! Нет! Этого не может быть!..

Только все эти крики остались не услышанными миром. Выйдя из суда, Марина бросила: «Пока», — и сразу к своему кренделю. Сели в машину — и только их и видели. Андрей остался один.

И вновь несколько дней он не помнил себя. Тупо болело сердце, словно наступили на него. От нечего делать Андрей потащился в поликлинику, и когда пошел, стало полегче, стал смотреть по сторонам, увидел: осень, прохладное солнце, листья, листья, листья… желтые листья везде. Андрей даже слабо улыбнулся этому — он и забыл, что на белом свете существует осень.

Запомним это.

Когда врач стал смотреть кардиограмму Рябко, он как-то нехорошо изменился в лице — Андрей это заметил, хотя доктор успел спохватиться и бодро затарахтеть что-то насчет того, что стоит бы пообследоваться, провериться… для чего следует ненадолго лечь в стационар.

Андрей равнодушно согласился. Сроду он не лежал ни в каких больницах, не знал, что это такое. Подумал лишь, что будет тоскливо… но это было ему все равно. Приехал в кардиоцентр, разместился в палате. Началось лечение. Он совершенно ничего не делал, только лежал, ел, принимал процедуры… вновь лежал, дремал и засыпал. К своему удивлению, Андрей обнаружил, что вот так ничего не делать — оказывается, очень здорово. Он дремал — и боль, теснившая душу, потихоньку разжимала клещи. Он уже начинал думать, что так и будет жить с этой болью всю жизнь… правда, такая жизнь долгой быть не может. Ну и ладно.

Но странный, не самый благостный покой больницы подействовал исцеляюще. Пережитое стало уходить куда-то вдаль, и к самой выписке Андрей почувствовал, что оно осталось за чертой времени, как любое прошлое. Было — и прошло. И надо жить дальше.

И Андрей стал жить дальше. Ушел с головой в работу. Со временем он набирался опыта и как преподаватель и как философ. Его ценили. И как профессионал он нашел свою тему: раскрытие возможностей человека.

Его философская мысль пришла к выводу, что человеческие сущности, населяющие нашу планету — это, собственно, личинки истинного Человека, коего на Земле еще нет и коему лишь предстоит появиться путем развертывания скрытых доселе потенциалов. Тема знатная!

Андрей Николаевич начал прилежно над ней работать, изучать литературу, сам писал статьи и печатал их, но эффект от этих статей был чуть менее, чем нулевой, ибо те, кто читает научные журналы и сборники, наверняка воспринимали подобные идеи сумасбродством, а те, кто мог бы заинтересоваться, этих сборников в глаза не видели… ну, а если по правде, горько усмехался Рябко, вряд ли кто-либо вообще читал его статьи.

Так текли годы. Кандидат философских наук Рябко читал лекции, писал статьи, искал источники к своей работе. Чем дальше, тем больше он убеждался в правоте своей генеральной идеи, он видел, что мысль витает в воздухе, задевает многих: что человек есть нечто значительно большее, чем он представляет в облике Homosapiens. Настоящий Человек, образ и подобие Божие, туго свернут в модернизированной, слегка выпрямленной обезьяне — но он есть, этот Человек! Есть и ждет своего часа.

Андрей Рябко хорошо понимал это. Но не хуже понимал и другое: нет никаких доказательств его правоты. Ни малейших. Строго говоря, у него нет вообще ничего, кроме собственной убежденности и чувства, что на Земле еще очень немного людей, которые смутно подозревают примерно то же самое, что он.

И это перевешивало отсутствие доказательств.

Да только ничего в жизни Андрея Рябко не менялось. Ну, почти ничего. Он стал доцентом. Все так же печатал статьи, не вызывавшие ни единого отклика, читал лекции, порядком ему поднадоевшие, завязывал отношения с женщинами, никогда не доводя дело до загса… Годы шли и шли.

Как преподаватель, Андрей жил в двух временных координатах: календарном и учебном годах, стало быть, новый год отмечал дважды: 1 января и 1 сентября. И осень привык воспринимать как начало: ясные, со слабеющим теплом дни сентября напоминали ему о текучем времени… было грустно, но хорошо так, светло грустно.

И вот, когда пришел один такой сентябрь, сильно повзрослевший Андрей Рябко — он заметил, что на улицах его перестали окликать «молодым человеком», а стали «мужчиной» — загрустил побольше, помассивнее прежнего. Ну вот, думал он — время идет, а толку что-то не видно… Потекли рабочие будни, а потом, в начале октября образовалось недельное окно: занятий не было, и Андрей вдруг оказался свободен.