Лечь сверху, вот так. Никого и ничего не стесняться. Расстегнуть ему рубаху. Целовать его закинутую шею, его щеки, его кадык, его ключицы. Губами найти его сердце. Вот оно. Здесь. Целовать его прямо в сердце. Пусть губы прожгут кожу и кости.

Люди, стоявшие рядом, видели, как черненькая девочка обняла потерявшего сознание парня руками и ногами, как зверек, распахнула на нем рубашку и, как безумная, покрывала поцелуями его грудь.

Тот, кто дрался с ним, стоял тут же, растопырив руки, приоткрыв рот, в изумлении, жалости и печали глядя на бедную девчонку, что жилилась изо всех сил, тормошила кавалера, клевала его быстрыми губками, как павлиниха – хлебную корку.

Под губами стукнуло. Раз, другой.

– Я, черная пантера… из моего языка в тебя течет моя кровь… солнечная кровь…

Стук, еще стук.

И взрыв!

И полились ускользающие, мгновенно высыхающие слезы. Щеки обжигали его плечи, под ладонями тлела рубаха. Убегала прочь красота, ускользала, а взамен приходила усталость, и одиноко, далеко ото всех, за россыпью белых в ночи каменных могил, плакало тихое прощенье, уткнув лицо в руки и сгорбившись в нищих, старых тряпках, не в атласных нарядах. Череп! Скелет! И я, Фелисидад, – тоже череп и скелет! Но пока я жива – живо и любит сердце мое!

Сердце Рома стучало бешено и буйно. Сердце Рома танцевало безумную сальсу. У сердца выросли руки и ноги, они топали, стучали и махали, заплетались и расплетались и застывали, как под землей перевитые корни.

Фелисидад лежала на нем. Он – под ней.

Кладбище впервые видело такую любовь.

И кладбище выдохнуло: «Bien, ребята, я тоже люблю вас».

– «Скорая помощь»! «Скорая помощь»! – кричали, приплясывая, мальчишки, крутя в воздухе сыплющие холодные искры бенгальские огни.

От белой, с красным крестом, машины, вставшей поодаль, за деревьями, уже бежали к Фелисидад и Рому врачи с черными квадратными чемоданчиками, санитары с носилками, с железяками и стекляшками в вытянутых руках.

– Скорей! Скорей! А то они сейчас умрут! – вопили мальчишки и вертели бенгальскими огнями.

Когда врачи добежали до них, Фелисидад ничего не видела, не слышала. Лежала на Роме и обнимала его. Врачи отрывали ее от него, оттаскивали, задирали ей рукав, игла входила под кожу бережно и нежно, и текло, ускользало сумасшедшее сладкое лекарство, несущее покой, дарящее радость, – а бенгальские огни сгорели, и мальчишки зажгли новые.

Ром открыл глаза. Сердце стучало в нем так громко, что он оглох на миг.

Ему казалось, из груди вот-вот ударит вверх красный фонтан, под напором крови разорвется тонкая, жалкая кожа.

– Опоздали! Опоздали! Ожил! – кричали мальчишки и кувыркались в цветах, среди могил.

Мальчик в красных шортах, с черной челкой, подошел и положил Рому на грудь недоеденную шоколадную калаку.

– Вкусная, – сказал мальчик и подмигнул Рому. – Ты извини, я немного отъел.

На груди Рома лежала половина шоколадного скелета. Череп, грудь и руки. Ноги уже съедены. Темный шоколад таял от тепла тела, пачкал рубаху.

– Gracias.

Ром в ответ подмигнул ему.

Фелисидад, без чувств, усадили на могильную плиту, подносили к носу ватку с нашатырем.

Ром сам сел на земле. Изумленно следил, как угрюмый доктор в зеленом балахоне делает ему укол. Шоколадный скелетик свалился в траву.

– В амбулаторию! Живо!

Врач махнул рукой. Санитары подскочили с носилками.

«И понесут, как во гробе».

Ром встал, на удивленье легко.

– Я никуда не поеду! Спасибо!

– Что вы! Вы с ума сошли! Ложитесь на носилки!

– Я не лягу. Я здоров!

– В машину! В госпиталь! Там вам сделают кардиограмму. И тогда посмотрим, чего вы стоите с вашей храбростью!

Рому почудилось: был бы в руке доктора нож – отрезал бы Рому голову.

– Нет, честно, со мной все хорошо.

Он поискал глазами Фелисидад. Увидел. В мраморном гнезде – лохматая гневная птица. Смуглый клюв, пламенные глаза. Вот птица превратилась в ловкого ягуара и прыгнула навстречу ему.

– Ромито! Жив!

Обернулась к врачам. Зубы блестели. Волосы вокруг головы черной короной вставали.

– Никуда не поедем!

Обняла крепко. Он ее обнял.

Мальчишки плясали и пели:

– Опоздали! Опоздали!

И люди вокруг рукоплескали парню и девчонке, что отлично разыграли погребальный спектакль, притворились мертвыми, а потом обнимались и миловались тут, не хуже, чем в спальне. Вот пройдохи! Вот смельчаки!

И кидали люди на мрамор, на землю сырую, к ногам бойкой мучачи и бледного русоволосого парня деньги, в награду им, дерзким любовникам: монеты и купюры, и летели песо, опадали осенними листьями, и ускользала красота кладбищенской огнеглазой ночи, и утекало черным вином время, отпущенное людям на земле.