С приятелями-докторантами он ходил на футбол. Американский футбол отличался от русского. Овальный мяч пинали ногами, но его можно было хватать руками. Гигантский стадион возбужденно гудел – побеждала команда университета. Рядом с Ромом черноволосая девочка жадно ела попкорн, и Ром подумал о Фелисидад.

Он помнил: этим летом ей исполнится пятнадцать, и этим летом она и ее подруги поедут на океан, и там, в красивом ярком платье, она войдет в воду, и вода примет ее, и она станет женщиной.

«Да ведь ты женщиной уже стала, со мной», – думал Ром, и улыбка морщила его губы.

Вечерами он сидел над учебниками, книгами по физике и астрономии, над своими тетрадями: о если бы Фелисидад увидала хоть одну его тетрадь!

«Она бы сказала: легче расшифровать письмена майя, чем понять твои каракули».

Внутри каракулей крылась тайна мира.

Он хотел ее разгадать.

Но не до конца.

Важен путь, а не цель. Важна веревка, а не ее обрыв.

Они писали друг другу письма. Они ночами сидели в чате. Они часами говорили по скайпу. Бледные плывущие лица, россыпи невнятных слов сразу на трех языках – на испанском, английском, русском. Фелисидад написала Рому: завтра я еду на океан, пожелай мне счастья.

Он написал: «Желаю тебе счастья в этот день и всегда».

Потом подумал и добавил: «Со мной».

И он видел, все видел, все это: и отлогий песчаный берег, и ноги вязнут в песке, босые девочки в длинных ярких платьях идут к воде, белый длинный, широкий прибой ласкает песок, вот девчонки уже у воды, и смеются – теплая синяя соль щекочет им ступни и щиколотки, и одна девочка отделяется ото всех, это Фелисидад. Она медленно, раскинув руки, входит в воду, заходит все глубже, идет все дальше, дальше. Ром видит – она уже зашла по грудь, и он хочет крикнуть: «Стоп, дальше нельзя, утонешь!» – но девушки на берегу смеются, и горят под солнцем алые, кирпичные, лиловые, синие, лимонные, зеленые платья, они уже взялись за руки, танцуют, водят на берегу хоровод, а Фелисидад, будто услышав его далекий сдавленный крик, оборачивается, поднимает руки над головой, с рук стекает соленая вода ей на затылок, на черные косы, и кричит: «Я женщина! Я женщина!»

Мокрая, платье облипает ее, выходит она на берег, и, озоруя, валится на песок, и девчонки подбегают и подхватывают ее, несут на руках, как индейскую царицу, и песок в ее смоляных волосах, и песок на зубах, и вода океана стекает с подола платья, и под мокрым шелком – круглый живот, круглая грудь, круглые плечи, женщина, да ведь она же галактика, она вся состоит из круглых, катящихся в ночи и в блеске дня теплых планет, – они необитаемы и обитаемы, мы живем на них, мы умираем на них, мы на них – воскресаем.

Фелисидад вернулась с океана, со своего посвящения в женщины, странно тихая, нежная, молчаливая. «Девчонку как подменили», – думала сеньора Милагрос, исподтишка оглядывая ее: не захворала ли, не утаивает ли чего.

Не разговаривала ни с кем. Молча поела. Рано спать легла.

Перед ее глазами моталась, дрожала синева океана, теплая вода затекала между ног, под грудь, тревожила, обнимала, плакала.

Мать говорила: у воды есть память. Значит, океан запомнил ее? Запомнил ее тело, ее руки, блеск ее глаз? Кто запомнит, кто вспомнит ее душу?

«Ром, ты далеко, Ром».

Поздно ночью, очень тихо, беззвучно, чтобы не разбудить спящую Росу, Фелисидад встала с постели, спустилась по лестнице и вышла в патио – покормить желтого попугая. Попугая в жару выносили в клетке на воздух. Желтая птица покорно и грустно сидела в клетке, клетка моталась на железном крючке, ввинченном в бетон стены. Фелисидад подошла к попугаю, взяла с полочки зерна, насыпала в кормушку. Ветер. Сегодня ветер. И небо ясное. И звезды пылают. Вот клюет попугай зерна. Было зерно – и нет его. Все. У птицы в желудке.

Она задрала голову. Зерна звезд посыпались на нее из зенита. Кто и когда их склюет?

Стояла, ежилась под холодным покрывалом ночного ветра.

Холодный Космос сыпал ей корм из черной руки, а она есть не хотела.

Зерна миров. Мы тоже, Ром говорил, состоим из мельчайших частиц. Из зерен жизни. И младенец, если зародится в животе у женщины, прорастает из зерна плоти. Из малой капли.

Если сдохнет этот попугай – купят другого.

Если она умрет, старая Милагрос ведь больше не родит другую Фелисидад?!

«О чем думаешь, Фели. Спятила ты совсем».

Она просунула палец сквозь прутья клетки. Погладила желтого попугая по шелковой головке. Птица наклонила набок голову, мерцала стылым, черно-красным глазом.

За спиной – шорох. Она обернулась быстро, как в танце.

Хавьер. Сел на корточки около ее ног. Глядит на нее снизу вверх.

– Эй, привет, – сказала Фелисидад сердито. – Что не спишь?

– А ты что не спишь?

– Про попугая вспомнила.

– А я – про тебя.

– Дурень. Спал бы лучше.