Шрифт:
– Да! – зачем наврала ему, и сама не знала. – Нет! – Испугалась, что боль причинит ему наглым этим враньем. – Мы целовались! И танцевали! И все!
– И все, – обреченно повторил Хавьер.
Она спиной почуяла: он не поверил ей.
В комнату боком протиснулась Милагрос.
– Матерь Божья, что с тобой, дитя?
– Сеньора Милагрос, вы уйдите, уйдите. – Хавьер искривил шею, оглядываясь на изумленную мать. – Я сам! Сам ее успокою!
Милагрос махнула рукой, и Хавьер сжался, замолк, голову в плечи вобрал.
– Исчезни! Щенок! Слишком много прав взял!
Мать села на край кровати.
– Ты так не рыдала бы, если б я умерла. Что случилось? А?! Оглохла?! От плода избавилась?!
Фелисидад подскочила на кровати, как мяч. Повернулась лицом к матери. Слезы соленым кипятком брызгали, обжигали плечи, руки.
– Ты! Если б настоящая колдунья была – все бы тут же прочитала, что со мной!
Милагрос положила руки дочери на плечи. Тряска смуглого маленького тела утихла, угасла. Остались всхлипы, вздроги, набегающие волны тоски.
Милагрос торжественно поцеловала Фелисидад в потный лоб.
– Ты полюбила.
Фелисидад кивнула. Руку матери поцеловала.
А Хавьер сжался еще больше, в комок, пригнулся весь к полу, распластался на полу и на миг превратился в маленькую побитую собаку, сироту.
Глава 21. Te amo
Энтропия. Это энтропия. Тепловая смерть. Все температуры стремятся выровняться. Все уходит и не приходит больше.
Приходит новое? Да, приходит. Это слабое утешение.
Ведь и я уйду. И все вокруг меня уйдут.
Время. Это время. Что такое время? Главный враг. Чей враг? Если бы мы не умирали – новые не приходили бы. Ни животные; ни птицы; ни люди. Никто. И время не текло бы, а стояло в застылой луже; в бочонке с тухлой водой.
Никогда ученые не изобретут бессмертие. Потому что это бессмысленно.
Ром мыл руки под краном, готовил сам себе еду, ел, не чувствуя вкуса. На девятый день пришли соседи, нанесли всяких продуктов, сожалеюще глядели на него, ждали застолья. Ром неумело расстелил на столе старую, с кистями, бабушкину скатерть. Выставил хрустальные рюмки. Нашлась бутылка, и не одна. Он опять пил водку, как воду, и удивлялся ее безвкусности и тому, что она не опьяняет. Соседи пели песни, кричали о любви к бабушке, вопили: «Зинаида Семеновна-а-а-а! Пусть земля тебе будет пухо-о-о-ом!»
Он сначала слушал, а потом оглох. Перестал слышать мир и звуки в нем. Ушел к себе в спаленку. Зажал уши руками. Телефон. Где телефон? Ведь она оставляла ему свой номер. Оставляла!
Цифры. Ряд цифр.
Нажимал их, старательно, повторяя губами их имена: два, пять, два, пять, пять, семь, девять, три. На обратной стороне Земли раздались протяжные, дикие гудки.
Потом тишину порвал далекий крик.
– Буэнас!
Сердце поднялось в груди и выросло огромным цветком, великаном.
Он крикнул через горы и моря:
– Фелисидад! Те амо!
Молчание хлестнуло в лицо прибоем. Перестал дышать.
«Черт, как сказать по-испански: я дышу тобой?!»
Он услышал ее голос.
Она неуклюже, нежно бормотала по-английски:
– I love you, I love you, I love…
– I love you too, – сказал Ром непослушными, несвоими губами.
В дверь спаленки просунулась нечесаная голова пьяненького соседа.
– Роман, да куда ж ты делся-то из-за стола? Ромка, э, нет, не пойдет так дело! Ты это, внук, ты должен бабку помянуть! И еще, и еще разик помянуть! Не строй из себя слабака! Ты крепкий парень вон какой! Эк вымахал! Каланча! Бабка с небес тебя, – всхлипнул и нос рукой утер, – видит… наблюдает… и, это, радуется! Ну, успехам твоим! Шутка ли – внучок в Емерику подался, живет там, хлеб жует… Ну пошли, пошли, Ромка, айда за стол! А деньжат, деньжат-то там много заколачиваешь небось?
Ром глядел сквозь соседа, как сквозь ледяную прозрачную скульптуру в детском парке. За окном мела белой метлой дорогу первая метель. Это был декабрь, уже злой декабрь. И злая Россия. Злая зима. Если сюда когда-нибудь он привезет Фелисидад, он купит ей добрую теплую шубку.
Представил себе зверей, с которых сдирают мех. Их же тоже убивают. И свежуют. Шкуры обдирают. И выделывают: сушат, дубят. Тихо, тихо, нельзя. Ничего нельзя. Ни плакать. Ни орать. Ни молчать. Ни кричать о любви.
– Жди меня, – выдохнули водочные губы по-английски, по-русски или по-испански, он так и не понял. – Я вернусь.
Глава 22. Текила и креветки
На радостях – нашелся! Ром нашелся! Любимый нашелся! сам позвонил! – Фелисидад нарядилась как можно ярче и праздничней и побежала к Алисии. Ей не хотелось быть дома, в многолюдном вертепе, в вечном шалаше, полном и родного, и пришлого народа. Ей нужен был другой вертеп – тот, где гремит музыка и звенят песни, и потолок трескается от звуков и пьяных воплей, как сухая, прожаренная солнцем дорога в летних горах. Другой шатер: где она могла бы нагло и весело танцевать, выставлять напоказ из-под юбки ноги, вести плечиком по воздуху, как углем по бумаге, хлестать воздух черной бурей волос. Пьяная Алисия – что за праздник! Голосят марьячис – бьются гитары у них в руках, как кричащие женщины – чудо!