Айра появился с двумя… Рэй затруднялся подобрать верное определение, но, пожалуй, лучше всего подошло бы «классные стриптизерши». В зал его ввели две соблазнительные цыпочки. Рэй расчехлил камеру и, покачивая головой, принялся проталкиваться вперед. Малому тринадцать. Если бы такие же вот дамочки оказались рядом, когда тринадцать было ему, у него целую неделю была эрекция.

Эх, молодость, молодость.

Зал взорвался аплодисментами. Айра по-царски помахал публике рукой.

— Айра! — окликнул его Рэй. — Это что, твои новые богини? А правду говорят, что ты третью берешь в свой гарем?

— Не надо, — с заученной гримасой прохныкал Айра, — у каждого есть право на частную жизнь!

— Но ведь людям это интересно.

Фестер — Телохранитель в Черных Очках — положил Рэю ладонь-лопасть на плечо и дал Айре пройти. Рэй щелкнул затвором, убедившись лишний раз, что вспышка, как обычно, творит чудеса. Оркестр взорвался — где это видано, чтобы на помолвках и бар-митцвах музыка оглушала, как на рок-концертах? — новым гимном, написанным для таких случаев: «Ничто меня не остановит». Айра неловко повел в танце двух нанятых девиц. Затем на танцплощадке к нему присоединились, подпрыгивая, словно на ходулях, сверстники. Рэй оттолкнул Фестера и, сделав еще несколько снимков, посмотрел на часы.

Еще минута.

— Папарацци чертовы! — Очередной пинок в голень со стороны какого-то юного кретина.

— Эй, больно же!

Кретин шарахнулся в сторону. «Заметь на будущее, — наказал себе Рэй, — нужно накладки на голень». Он умоляюще оглянулся на Фестера. Тот словно позволил ему соскочить с крючка и кивком предложил следовать за ним в угол зала. Там было полно народу, стоял гул, и им удалось незаметно выскользнуть на улицу.

Фестер ткнул своим огромным указательным пальцем в сторону зала:

— Ну что, со второй частью, по Торе, малыш вроде клево справился, как тебе кажется?

Рэй молча смотрел на него.

— У меня для тебя работенка есть на завтра, — продолжал Фестер.

— Да ну? И что же за работенка?

Фестер посмотрел куда-то в сторону.

Рэю это не понравилось.

— Джордж Куэллер.

— О Господи.

— Вот тебе и «о Господи». И ему надо, чтобы все было как обычно.

Рэй вздохнул. Джордж Куэллер всегда старался произвести впечатление на самом первом свидании, когда он сначала поражал своих спутниц чем-то, а потом и вовсе доводил до немоты. Он обращался в агентство Фестера и при входе в какое-нибудь маленькое, скрытое от посторонних глаз бистро попадал вместе со своей новой подружкой — в последний раз это была некая Нэнси — под обстрел фотокамер. Далее стоило парочке войти внутрь и сесть за стол, как перед дамой оказывалось — никакого обмана — специально отпечатанное меню, на обложке которого значилось: «Первое из многих предстоящих впереди свиданий Джорджа и Нэнси», а ниже — адрес и дата: день, месяц, год. По окончании ужина на выходе их уже поджидали папарацци и принимались щелкать затворами, повторяя при этом, что ради красавицы Нэнси — совершенно потерявшей к этому моменту голову от страха — Джордж отказался от уик-энда на Багамах с Джессикой Альбой.

Джордж рассматривал эти романтические па как вступление к сказке. Нэнси и ей подобных — как прелюдию к какой-то нехорошей шутке и заключению в погреб.

У Джорджа никогда не было второго свидания.

Наконец-то Фестер снял свои черные очки.

— Я хочу, чтобы ты был главным в команде.

— Главным в команде папарацци, — кивнул Рэй. — Пожалуй, стоит позвать маму, пусть похвастается сыном перед своими партнершами по маджонгу.

— Ну, ты же знаешь, как я тебя люблю, — усмехнулся Фестер.

— Здесь все?

— Все.

Рэй тщательно зачехлил камеру, снял аппарат со штатива, перебросил ремень через плечо и захромал к выходу — захромал не от пинков, а от доброй порции дроби в бедре, с которой, собственно, и началось его падение. Нет, так сказать нельзя — слишком будет просто. Дробь — это отговорка. В какой-то момент перед Рэем открылись блестящие перспективы. Он закончил факультет журналистики Колумбийского университета, продемонстрировав, по словам одного профессора, «едва ли не сверхъестественный талант» — ныне пропадающий даром — в области фотожурналистики. Но потом судьба повернулась к нему спиной. Есть люди, предрасположенные к несчастью. Люди, которые, сколь бы благоприятная линия жизни поначалу им ни выпала, умудряются все испортить.

Рэй Левин принадлежал к племени таких людей.

На улице было темно. Рэй потоптался на месте, решая, стоит ли сразу отправиться домой и улечься в постель, либо сначала заскочить в бар, такой занюханный, что не зря, наверное, его назвали «Столбняком». Плохо, когда приходится выбирать.

Рэй снова подумал о трупе.

Видения теперь возникали часто и становились все мучительнее. Понять можно, подумал он. Сегодня — годовщина того дня, когда все кончилось, когда надежды на сказку улетучились, как… Естественное сравнение подсказывается тем, что мелькает в сознании, так?

«Ладно, Рэй, хватит мелодрамы», — нахмурился он.

Была надежда на то, что отвлечет сегодняшняя тупая работа. Не отвлекла. Он вспомнил собственную бар-митцву, тот момент, когда стоял перед алтарем и отец, наклонившись, что-то шептал ему на ухо. Рэй вспомнил исходивший от отца запах одеколона «Олд спайс», и то, как он мягко положил ему руку на голову, и слезы в его глазах и слова: «Я так люблю тебя».

Рэй отогнал воспоминание. Даже о трупе думать не так больно.

Обслуга предупредила Рэя, что за стоянку надо платить — никакой, выходит, профессиональной солидарности, — так что он оставил машину в переулке, в трех кварталах отсюда. Он повернул направо, и вот она, тут как тут — развалюха двенадцатилетней давности без бампера, с заплатой — клейкой лентой поперек бокового стекла. Рэй потер подбородок. Щетина. Небрит, сорок лет, машина-развалюха, жилье в полуподвале, которое, если его как следует подновить, можно назвать паршивой дырой, никаких видов на будущее, слишком много пьет. Он бы пожалел себя, но ради этого пришлось, как бы сказать… сделать усилие.