Она снова упала на кровать, всхлипывая, захлебываясь слезами. Он стоял и смотрел на нее, терпеливо выжидая. Когда она немного успокоилась, он взял ее за плечи и заставил встать. Пошарив под подушкой, он вытащил бутылку и откупорил, потом обхватил Бесси одной рукой и запрокинул ей голову.

– На, пей.

– Нет. – Пей… Он поднес бутылку к ее губам, она глотнула. Когда он хотел отнять бутылку, она удержала его руку.

– Нет, нет, хватит. Мне не нужно, чтобы ты была совсем пьяная.

Он отпустил ее, и она снова повалилась на кровать, тихо всхлипывая. Он нагнулся к ней:

– Слушай, Бесси.

– Биггер, миленький! Не заставляй меня! Миленький, не надо. Ведь я только и знаю, что работать как каторжная, с утра до ночи. Нет у меня в жизни ничего хорошего, и никогда не было. Ничего у меня нет, а ты еще хочешь навязать мне это. Ты от меня никогда зла не видел. Зачем же ты хочешь испортить всю мою жизнь? Я для тебя делала все, что могла, а ты теперь мне навязываешь это. Не надо, Биггер… – Она отвернулась и стала смотреть в пол. – Господи, не допусти до этого. Что я сделала, за что это мне? Я ведь только работаю! У меня ведь ничего нет, никакой радости нет в жизни. Я только знаю свою работу. Я черная, и я работаю и никого не трогаю…

– Вот, вот, – сказал Биггер, кивая головой; он и без ее слов знал, что все это правда. – Вот, вот, тебе, видно, и не нужно ничего другого.

– Но я не хочу это делать. Нас поймают. Вот увидишь, поймают.

– Я не могу тебя тут оставить, ты все выболтаешь.

– Я никому ни слова не скажу. Вот как перед богом обещаю, никому. А ты уезжай отсюда.

– У меня нет денег.

– У тебя есть деньги. Я только заплатила за квартиру и купила бутылку виски. Остальное все цело.

– Это гроши. Мне нужно много денег.

Она опять заплакала. Он достал из кармана нож и подошел к ней.

– Я могу сейчас кончить все это дело, – сказал он.

Она вздрогнула и широко раскрыла рот для крика.

– Если ты крикнешь, я должен буду тебя убить. – Нет, нет! Биггер, не надо! Не надо! Его рука с ножом медленно разогнулась и повисла, Бесси беззвучно рыдала. Он боялся, что ему придется убить ее до того, как все будет кончено. Взять ее с собой невозможно, а оставить тоже нельзя.

– Ладно, – сказал он. – Но я тебе советую не упрямиться.

Он положил нож на комод, вынул из кармана пальто фонарик и снова вернулся к ней: с письмом в одной руке и фонариком в другой.

– Идем, – сказал он. – Одевайся.

– Только не сегодня, Биггер! Только не сегодня…

– Сегодня ничего и не будет. Я только хочу показать тебе, что нужно делать.

– Но на улице очень холодно. Снег идет… – Тем лучше. Никто нас не увидит. Одевайся! Она сползла с постели; он смотрел, как она с трудом натягивала пальто.

То и дело она останавливалась и оглядывалась на него, моргая, чтоб

смахнуть слезы. Когда она была готова, он тоже надел пальто и кепку, и они

вышли на улицу. Снег валил густыми хлопьями. Дул сильный ветер.

Поднималась метель. Фонари казались грязно-желтыми пятнами. Они подошли к

трамвайной остановке на углу.

– Все, что угодно, только бы не это, – сказала она.

– Ну, хватит. Теперь уже поздно.

– Биггер, миленький, давай убежим вместе. Я буду работать на тебя, золотко. Не нужно нам этого. Ты ведь веришь, что я тебя люблю?

– Не старайся, все равно ничего не выйдет.

Подошел трамвай, он помог ей войти, уселся с ней рядом и стал смотреть мимо нее на белые хлопья, суматошливо кружившиеся за окном. Потом он взглянул на нее; она смотрела прямо перед собой пустыми глазами, точно слепая, которая ждет, чтоб ей сказали, где она находится. Один раз она всхлипнула, и он так сдавил ей руку выше локтя, что ощущение боли отвлекло ее на минуту от мыслей о том, что ее ждет. Они вышли на Тридцать шестой и пешком дошли до Мичиган-авеню. На углу Биггер остановился и заставил остановиться ее, снова сжав ей руку. Они стояли перед высоким белым нежилым домом с черными окнами.

– Куда мы идем?

– Вот сюда.

– Биггер! – жалобно простонала она.

– Ты опять начинаешь?

– Но я не могу! – Ты должна. Он взглянул направо, потом налево: длинный призрачный ряд фонарей ронял мерцающие конусы желтого света в снежную мглу. Он подвел Бесси к парадной двери, за которой был омут безмолвной черноты. Он вынул фонарик и направил луч на шаткую лестницу, уходившую в непроглядный мрак наверху. Ступени заскрипели, когда они начали подниматься. Время от времени он чувствовал под ногами что-то мягкое, рыхлое. Паутина щекотала ему лицо. Кругом стоял сырой запах гнили. Вдруг он круто остановился: что-то, дробно шурша сухими лапками, метнулось ему под ноги и пронеслось мимо, издав жалкий, тоненький, испуганный писк.