Вправду ли мы неспособны поставить себя на место образованного римлянина — скажем, всадника, устроившегося на своих подушках в третьем ярусе амфитеатра, и взглянуть на арену его глазами? Разделим мы его возбуждение и спортивный азарт при гладиаторских боях или все-таки убережемся от инстинктивного ужаса и нездорового очарования, которое вызывают в нас даже вымышленные реконструкции этих боев? Если такая постановка вопроса кажется надуманной, обратимся к нашим современникам — тем, кто всей душой принимает мерзости чемпионатов по боксу или боя быков, оценивает технику участников, болеет за них, делает ставки. Тогда мы сможем вернуться на две тысячи лет назад: разница между эпохами проявится лишь в степени.

До какой степени доходило гладиаторство при Марке Аврелии, можно догадываться только на основе массы фрагментарных указаний, не дающих оснований для надежной оценки. Перечень монументальных амфитеатров, разбросанных по всей Империи (известно семьдесят настоящих Колизеев и много сотен более примитивных арен), внушают мысль о мощнейшей индустрии зрелищ. В Риме этой индустрией занималась императорская администрация: только она могла взять на себя связанные с ней обязанности и обеспечить надзор. Кроме того, после Августа такой инструмент завоевания популярности нельзя было оставлять частным лицам, хотя императоры от своего имени перекладывали издержки на высших должностных лиц, имевших честь и обязанность устраивать игры народу при вступлении в должность. В провинциях она держалась тщеславием и честолюбием местных властей, которые несли расходы на пышные зрелища ради славы Империи, не рискуя затмить императора. В конечном счете выгода от всей системы доставалась профессиональным устроителям зрелищ (ланистам). Это были вольноотпущенники, чрезвычайно могущественные и вместе с тем отъявленные мерзавцы.

Все, связанное с этим ремеслом смерти, было двойственным: священным и гадким, высоким и презренным. Гладиаторами обычно были рабы, приговоренные к смерти или военнопленные. Но эти подонки общества были наделены сверхчеловеческой судьбой. Изначально погибшие в сражениях приносились в жертву мертвым: их кровь ублажала покойников. Долго сохранялся обычай устраивать надгробные игры, но уже при Цезаре это был только предлог для зрелища. Вместо гробницы действие могло происходить в любом месте — общественном (Форум) или частном (столовая Калигулы). Но с тех пор как в 20 году до н. э. друг Августа Тавр устроил в Риме настоящую арену — два театра лицом друг к другу, они и стали обычным местом игр. То здание, как и наши цирки, было деревянным, но после нескольких катастрофических обвалов трибун, при самом страшном из которых — в Фиденах близ Рима в 27 году н. э. — насчитывалось пятьдесят тысяч пострадавших, чаще стали строить каменные. Мы знаем обо всех их утонченных украшениях: огромных полотняных кулисах, оркестрах и гидравлических органах, цветном песке и разливавшихся благовониях.

В потоках крови, орошавших этот песок, из-за которых римские арены для нас прокляты, вскоре не осталось ничего сакрального. Они утоляли лишь человеческую жажду зрелищ. Правда, в Риме нередки были пережитки древних обрядов, в том числе человеческих жертвоприношений, несколькими столетиями раньше приносившихся в храмах. Но постепенно эти обряды превратились в чистые символы, суеверия или поводы для праздников. При Марке Аврелии в Риме насчитывалось сто тридцать пять праздничных дней в году. Их надо было устроить так, чтобы заполнить досуг народа. Отсюда потрясающая активность департамента зрелищ: парады сенаторских детей на Марсовом поле; спортивные и воинские упражнения для детей всадников; процессии жрецов Изиды и Кибелы в ярких одеждах, при звуках священной музыки занимавшихся самобичеванием или самоистязанием. В одеонах проходят разнообразные театральные представления, концерты, с участием хоров мальчиков и девочек, литературные чтения; в театрах классические пьесы — греческие или латинские трагедии и комедии — перемежались народными фарсами (мимами); на главных ипподромах — Фламиниевом и Большом — скачки. Поразительные представления устраивались в самом Колизее: выступления ученых зверей, большие охоты, сражения людей со зверями и другими людьми, а иногда даже морские сражения на арене, превращенной в бассейн.

Но в памяти веков с пресловутыми «зрелищами» остались связаны только бои гладиаторов и расправы над христианами, которых бросали хищным зверям. И в современниках, несомненно, эти кровавые зрелища тоже вызывали самые сильные и волнующие чувства. Когда секутор встречался с ретиарием и на кону была жизнь, это возбуждало сильнее всего, как впоследствии возбуждали турниры, Божьи суды и дуэли со смертельным исходом, которые в наш век с таким трудом удалось запретить. Когда христиан сжигали живьем или отдавали на растерзание зверям, публика видела в них осужденных преступников, но притом особого рода — страшных людей, не признававших общего порядка, презиравших мучения, искавших смерти. Понадобится еще много веков, чтобы положить конец таким аутодафе. Так что обвинение в бесчеловечности, вечно выдвигаемое против Рима и Марка Аврелия в том числе, придется предъявить и самой что ни на есть поздней Античности — Новому времени.

Доля кровавых зрелищ на римских играх II века была, несомненно, не преобладающей: как мы увидим дальше, человеческого материала для них становилось все меньше. По-видимому, в это время гораздо больше ходили в цирки, где устраивались конские бега и гонки колесниц, чем на арены. У нас есть множество свидетельств о страсти римлян к возницам, конюшням (народ был за Зеленых, аристократия за Синих), огромных тотализаторах, открытых даже по ночам. Мы видели, как Луций Вер обожал своего скакуна Птаху; теперь Коммод тайком начал карьеру возницы. Отец Коммода скучал и на скачках, жаловал этот вид спорта не больше гладиаторства. Говорит ли это, что у него, как и у других, не было аллергии на кровь?

Если от природы и была, жизнь должна была его приучить. На барельефах мы видим, как он чинно возглавляет жертвоприношения животных и казни вероломных германских вождей. Он ничего не говорит нам ни о какой-то особой привычке к жестоким обязанностям своего положения, ни о каких-то попытках сделать их гуманнее. Лишь через несколько веков Ксифилин, сокращая историю Диона Кассия, донес до нас необычную подробность: «Этот император был так далек от жажды кровопролития, что в его присутствии гладиаторы сражались только тупым оружием». Этот вид боев, известный под названием lusio, обычно служил только для разогрева в начале представлений. В нем было много акробатики и гладиаторы показывали все свое искусство, так что когда распорядитель зрелищ махал белым платком к началу, публика уже была доведена до экстаза. Если Ксифилин говорит правду, понятно, что Марка Аврелия не жаловали в Колизее. Для самих гладиаторов отказ от риска был обидой: ведь так они не получали ни славы, ни наград, ни вольной.

Перед нами загадка: чем руководствовались люди, осужденные на такое занятие, когда у них не оставалось и десяти процентов шансов на жизнь, или порой никаких, но часто проявлявшие поразительную боевитость и чувство чести. Мы не можем это понять, потому что мы не знаем, кем эти люди были прежде. Говорят, что это были преступники; арена давала им отсрочку, и они предпочитали случайность каторге в рудниках. Военнопленные часто происходили из воинственных племен, где фехтование считалось благородным занятием. Римские граждане — добровольцы (а такие случаи встречались нередко) надеялись избавиться от скуки или нужды, дать волю своей агрессивности. В то время общество производило таких людей десятками тысяч. Ланистам не составляло труда завербовать добровольцев. Гораздо труднее было их обучить.