Порошок тотчас же швырнул доллар, сказав:

— Один зеленый на крутую восьмерку.

Порошок Мазерелли при росте пять футов пять дюймов к своему пятнадцатому дню рождения весил уже двести фунтов. К восемнадцати он перевалил за двести сорок. У него было круглое смуглое лицо, темно-каштановые волосы и глаза в тон им. Ни шеи, ни талии, и сила, как у борца сумо.

— Принимаю, — сказал Мальчонка. Он повернулся к Бенни: — И твою пятерку я тоже бью.

Он хлопнул однодолларовой купюрой по доллару Порошка, затем бросил пятерку на пятерку Бенни. Мальчонка был моей правой рукой. Прозвище он получил от родных своей матери, еще когда писал в пеленки. Прозвище пристало надолго. Всех, кто встречался с ним впервые, поражали его узкое, как лезвие, лицо и близко поставленные черные глаза. Он обладал взрывным характером и огромными кулаками, которыми зарабатывал себе славу нового чемпиона во втором полусреднем весе.

— Уже катятся, — проворчал Бенни, бросая кости.

Порошок воскликнул:

— Малыш, покажи мне пару четверок!

— Шансы невелики, — тихо заметил Сидни.

Я удивленно посмотрел на него.

— Что?

— Восьмерка. Шансы невелики, — повторил Сидни с убежденностью Арни Ротштейна, шулера мирового класса, который в 1919 году якобы подстроил результат финального матча Мировой серии по бейсболу.

Я был потрясен. Если бы подобное замечание сделал кто-либо из моей банды, в этом не было бы ничего удивительного (за исключением Порошка, игравшего в кости из рук вон плохо); однако услышать его от чахлого паренька в ермолке, читающего «Одиссею»? Это невозможно было представить.

— Ты прав, — наконец признал я, снова прищуриваясь. — Но как ты догадался?

Поднявшись, Сидни подхватил стопку книг за конец веревки и пожал плечами так, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— Хойл. Автор книги, в которой написано про все игры. Карты, кости, шахматы… Я ее прочитал.

Я недоверчиво покачал головой.

— И ты помнишь шансы на выигрыш всех вариантов игры в кости?

— Угу. На самом деле это всего лишь чистой воды математика. А математика дается мне легко.

Я посмотрел на стопку книг, затем снова перевел взгляд на Сидни. Если математика дается ему легко, с чем он может испытывать затруднения? У моего отца было много любимых пословиц, но самой любимой среди всех была; «Знания — сила». Внезапно я переменил свое мнение о Сидни: этот мальчишка знает, что к чему. Я уже собирался спросить, о чем остальные книги, которые он относит в библиотеку, но тут Бенни с громким криком исторг из стакана кости.

— Ну же, пять и три, шесть и два, придите к папочке!

Кубики из слоновой кости, покатавшись, остановились — пять и три… восемь, ровно столько, сколько нужно.

— Аллилуйя! — торжествующе воскликнул Бенни.

Стремительным движением он сгреб в ладонь пятерку Порошка, а Мальчонка забрал однодолларовые бумажки. Подняв взгляд, Бенни заметил на крыльце меня.

— Эй, мамочка, а ты не хочешь пожертвовать на благое дело, прежде чем мы тронемся в путь?

Прежде чем я успел ответить, Порошок заметил Сидни, и его брови удивленно взметнулись вверх.

— А это кто такой?

— Это… Сидни, — пробормотал я. — Сидни Батчер. Он совсем недавно переехал в соседнюю квартиру.

Все трое небрежно помахали Сидни, затем Мальчонка сказал:

— Я умираю от голода. Пойдем найдем что-нибудь пожевать.

— Отличная мысль, — согласился я. Повернувшись к Сидни, я, поддавшись внезапному порыву, предложил: — А ты не хочешь присоединиться к нам? Это как раз по пути в библиотеку.

— Правда? Я хочу сказать… конечно!

Спустившись по лестнице, Сидни поспешил вслед за мной по улице. Я поднял над головой скрещенные руки и зычно крикнул:

— Перерыв!

Подающий опустил занесенную руку с мячом, отбивающий поставил ручку от метлы на асфальт, а остальные игроки почтительно помахали членам банды, пересекавшим их площадку. Это были наши владения. Здесь мы были королями, а для младших ребят — даже богами. Когда я стал взрослым, мне частенько приходилось слышать, как «Адскую кухню» называют гетто. На самом деле, это было не так — по крайней мере, для моих ребят и для меня самого. Разумеется, это были не шикарные кварталы Саттон-плейс, но это была наша земля, наш дом. Шагнув на тротуар, я приветливо помахал малышам, и мы продолжили путь.

Этот субботний утренний ритуал существовал столько, сколько я себя помнил: поздний завтрак в нашей любимой точке на углу Восьмой авеню и Сорок первой улицы. Мы направились на восток по Тридцать шестой улице, повернули на север на Восьмую авеню и прошли мимо скопища открытых прилавков, выстроившихся по обеим сторонам улицы. Эти прилавки, выставленные перед витринами магазинчиков, были завалены всем — от свежих фруктов до живых цыплят. Опущенные брезентовые навесы защищали прилавки от солнечных лучей, и воздух был насыщен бодрящим ароматом спрыснутых водой овощей и фруктов. Тротуары кишели женщинами, которые перебирали, осматривали и ощупывали товар, выискивая сочные ингредиенты для роскошного воскресного стола, а затем запихивая их в уже битком набитые хозяйственные сумки. Назойливый гомон десятков торговцев, расхваливающих свой товар, смешивался с голосами спорящих покупателей и подчеркивался беспрестанным грохотом железных банок, висящих под круглыми весами.