— Ты меня понимаешь? — спросила на второй же день.

Мужчина неуверенно помотал головой, потом кивнул.

— Как мне тебя звать, такого прыткого? Тыкать неприлично, и нельзя выходить на улицу безымянному, — сказала дней через пять, когда его внешность стала вполне цивилизованной: приятный молодой человек, индиец или коренной американец. Смуглая кожа, огромные черные глаза, губы распустились, как цветок; жаль, бровей почти не видно и ресниц.

— Мелузио нельзя? Или Мариан? — спросил в ответ, перекидывая через плечо жгут, скрученный из волос. Подкоротить его отказывался наотрез.

— Что за имена непонятные?

— Тогда придумай сама. Тебе виднее.

— Пускай будет Марк, Марик.

Паспорт, который он ей предъявил на следующий день, выглядел совершенно натуральным. Правда, слегка подмоченным, но уж не снятым вот прямо сейчас с домашнего принтера. Компьютером Марк овладел походя — быстрей, чем вилкой. Некоторые вещи любезно сообщали ему о своем происхождении: чем сложней устроены, тем охотнее.

Через месяц Марк перестал быть обузой Марине, так что она и не подумала прогонять его из дома и постели. Он оказался чудесным любовником, просто невиданным: предугадывал самые тайные желания, которых обыкновенно смущаешься, был сдержанно страстен и полон детской искренности. Когда загорался, даже волосы его наполнялись бытием, одухотворялись и тяжелели от прилива крови наравне с членом, который вздымался, подобно царственному скипетру гигантского цветка. Одно проникало в потаённые глубины, другое обволакивало чужой тайной. Чертило в ней и на ней загадочные письмена.

Когда Марина пыталась объяснить это Марку, тот легко и радостно соглашался.

— Так и должно быть в любви, — говорил он. — Понимаешь, весь мир полон знаков. Беда человечества, что оно не умеет их заметить. А кто может прочесть — тому всё ложится под ноги. Тот — поистине князь этого мира.

Месяца через три Марк завязал знакомства и наладил контакты. Память к нему, по всей видимости, полностью возвратилась — или не думала никуда исчезать. Марина не думала спрашивать: нечто говорило со всей определенностью, что ей не лгут. Тем более что к обустройству он подходил как истинный хозяин: денег на продукты давал, правда, немного, зато отремонтировал и накрепко узаконил дом, привёз кое-какую мебель, старомодную, но даже на взгляд Марины, стильную, и полностью реконструировал кормящий компьютер. Ему, по его словам, дали выгодный приработок: оцифровывать программы освоения океанов.

— Вполне логично, что таким заинтересовались вплотную, — философствовал он вечером за чашкой травяного чая. — Земля — планета водных просторов и глубин, миллионы морских и океанских видов против тысяч сухопутных. Один из самых перспективных видов — крошечная медуза Turritopsis Nutricula. Она, оказывается, бессмертна. Достигнув зрелости и спаривания, превращается в ювенильную, то есть молодую особь: клетки изменяют свой тип. И так до бесконечности, как на качелях: пока эту крошку не убьют. Вот.

— Я слышала. Очередной учёный бум. Но вроде как надувательство. Положим, зачем умирать после родов — человек ведь живёт. Только как они всю воду не забьют собой, эти твои бессмертники.

— Они умирают. Это Океан вечен и дарит изменения. А человечество выкарабкалось из него на сушу и сидит на кочке, как зайцы этого…Дед-Мазая. И гадит ещё кругом себя. Портит, не умея толком воспользоваться никаким богатством.

— Так в глубинах всё спрессовано, — возражала Марина. — Сверхдавления, всякое такое… Человеку не вынести, а тамошних жутких обитателей на клочки разорвёт, если подтащить ближе к берегу.

— Предельная глубина океана — одиннадцать километров, а кашалот ныряет за добычей на три, — возражал он. — Без титановой скорлупы современных батискафов и подлодок. Это физика, а вот тебе биохимия. Вода — всемогущий растворитель, она уже миллиарды лет копила в себе знание, вбирала в себя животворные элементы — фосфор, азот, углерод, кальций… Именно сверхдавления с помощью той же воды разбивали её молекулы, а затем пряли из них полимерные нити, ткали материал для простейших аминокислот. Вы, чудаки, только и додумались опреснять животворящую кровь мира. И вливать в неё свою грязь. А это колыбель. Суша — детская комната для испорченных мальчишек и девчонок с космическими замашками. Лучше бы Антарктиду освободили от ледяной корки — хотя к тому как раз идёт.

— Ты так говоришь, будто другой, чем все.

Марк усмехнулся и ничего не сказал.

Зато ей самой снилось нечто удивительное — будто передались от любовника его сумрачные видения, которыми он ей отвечал на немые вопросы. В них была ледяная бездна, которую разжижали крошечные звёзды и скопления огоньков, тяжесть, плотная, как любовные объятия, застывшие серебряные и струи, будто слепленные из пены, причудливые гребни арок над колоннами, покрытые глубокой резьбой стены — и мысль о цвете, которая фантастическим образом превращалась в сам цвет и свет. Ибо, как говорили ей дружественные голоса и учили, идеальный свет неуязвим и неистребим, а цвет, как и звук, — лишь особенность восприятия. В этот миг, когда она уже углублялась в дебри покинутого города, вступал прекрасный, мощный хор голосов, и Марине становилось ясно, что слышит она это восхваление вовсе не ушами, но душой и телом — и что оно влечёт её к вершинам…

И просыпалась, чтобы снова провалиться в глубь морскую.

На следующий день её друг слегка подровнял волосы и перекрасился в эффектного блондина, высветлил кожу и навёл брови. Типичный культурный европеец.

— Что, престижную работу ищешь?

Марк улыбнулся с прежней миной. Но да, по-видимому, денежное дело отыскал, потому что оформил кредитную карту не на одного себя — на неё, сумма была крупная, — и стал пропадать буквально сутками. Марина слегка злилась — ревновала, хотела понять, в чём дело. Поймать с поличным. Он смеялся, говорил, что рано или поздно она узнает и получит больше, чем хотела.