Он повернулся и помчался снова, не представляя сначала, в каком направлении. Но подъем оказался равномерным, и это обстоятельство послужило наилучшим проводником. Слыша хруст под ногами, треск в кустах и слыша свист ветра в ушах, он понял, что спасся и от жутких барабанов, и от несносных дудок, и от издевательств.

Вскоре он осознал, что больше не слышит их музыку и гнусавые голоса. Наконец он остался в одиночестве.

Задыхающийся, с болями в груди, с ноющими ногами и распухшими ступнями, он шел медленно и долго, пока наконец не вышел на твердый асфальт дороги. Словно после глубокого сна он снова оказался в привычном мире – пустом, холодном и безмолвном. Звезды наполнили сиянием небеса. Луна приподняла вуаль и затем опустила ее снова, и легкий ветерок заставил едва заметно трепетать сосны, а потом опустился ниже, как бы позволяя им распрямиться.

Когда он появился в гостинице, Лесли, его маленькая помощница, ожидала наверху. Тихо вскрикнув, потрясенная, она пробормотала несколько слов приветствия и принялась поспешно снимать с него разорванное в клочья пальто. Поднимаясь по лестнице, она держала его за руку.

– Ах, как тепло. Как тепло…

– Да, сэр, и вас ждет теплое молоко.

У кровати стоял высокий стакан. Эш выпил его до дна. Она расстегивала пуговицы на его рубашке.

– Благодарю вас, дорогая. Моя драгоценная помощница, – сказал он.

– Спите, мистер Эш, – отозвалась она.

Он тяжело опустился на постель и ощутил, что его накрывают большим пуховым одеялом, кладут под щеку взбитую подушку. Как мягка и уютна кровать, принявшая его в свои объятия, погружающая в первый сон и тянущая куда-то в глубину.

«Долина… моя долина… озеро… мое озеро… моя земля… Ты предал собственный народ…»

Утром он быстро позавтракал у себя в комнате, пока его служащие готовились к незамедлительному возвращению. Нет, на этот раз он не собирается спускаться вниз, к Кафедральному собору, сказал он. И да, он прочел статьи в газетах. Святой Эшлер, да. Он тоже слышал эту сказку.

Юная Лесли была озадачена.

– Вы хотите сказать, сэр, что не за тем приехали сюда, не для того, чтобы увидеть гробницу этого святого?

Он только пожал плечами.

– Мы еще сюда вернемся, моя милая.

В другой раз, быть может, они совершат эту небольшую прогулку.

Сэмюэль ожидал его возле машины. Он был опрятно одет: костюм из твида, свежая накрахмаленная белая рубашка с галстуком – и выглядел маленьким джентльменом Даже его рыжие волосы были достойно причесаны, и лицом он походил на респектабельного английского бульдога.

– Ты оставил цыгана одного?

– Он ушел, пока я спал, – признался Сэмюэль. – Я не услышал. Он ничего не похитил. Не оставил даже записки.

Эш на миг задумался.

– Возможно, это к лучшему. Почему ты не сказал мне, что женщин там не осталось?

– Дурень. Я не позволил бы тебе туда ехать, будь там хоть одна женщина. Ты должен бы это знать. Ты не подумал. Не посчитал, сколько лет прошло. Не поразмыслил об этом как следует. Играл в свои игрушки, в свои деньги, ублажал себя всякими другими прекрасными вещами. И все забыл. Забыл – и потому счастлив.

Машина везла их из аэропорта в город.

– Ты хочешь ехать на свою игровую площадку под небесами? – спросил Сэмюэль.

– Нет, ты знаешь, что туда я не поеду. Нужно найти цыгана, – ответил он. – Я раскрыл тайну Таламаски.

– А как насчет ведьмы?

Эш улыбнулся и повернулся к Сэмюэлю.

– Да, наверное, мне следует отыскать и ведьму. По крайней мере, прикоснуться к ее рыжим волосам, поцеловать белоснежную кожу, ощутить и вдохнуть ее запах.

– И?

– Кто знает… Кто знает, малыш…

– Ну, ты-то знаешь. Ты точно знаешь.

– Тогда оставь меня в покое. Если этому суждено случиться, мои дни наконец будут сочтены.

Было восемь часов, когда Мона открыла глаза. Она слышала, как часы пробили и медленно и звучно. Но разбудил ее не бой часов, а резкий телефонный звонок. Должно быть, он доносился из библиотеки, подумала она. Библиотека была далеко от спальни, и звонили очень долго, чтобы она успела ответить. Мона повернулась, устроилась поудобнее под бархатным покрывалом на диване с множеством мягких подушек и посмотрела в окно, выходящее в сад, залитый утренним солнечным светом.

Солнце уже проникло в комнату и окрасило пол перед входом на боковую веранду в приятный глазу янтарный цвет.

Телефон наконец смолк. Несомненно, кто-нибудь из недавно нанятой прислуги ответил на него: Кален например, новый водитель, или Янси – молодой парнишка, прислуживавший в доме, который вставал, как говорили, в шесть часов утра. Или, быть может, даже Эухения, которая при каждой встрече смотрела на Мону непередаваемо величественным взглядом.

Мона заснула здесь прошлой ночью в новой шелковой пижаме – на том самом диване, где они с Майклом совершили свой грех. И хотя она изо всех сил старалась думать только о Юрии – он звонил и просил Селию передать ей, что на самом деле у него все в порядке и что он вскоре надеется всех их увидеть, – она не могла забыть Майкла и свое троекратное падение. Боже! Это было совершенно непозволительно и притом великолепно, потрясающе и незабываемо.