И представьте, если угодно, Талтоса, охваченного подлинным энтузиазмом… Не мечтателя, проводящего свою краткую жизнь в туманных далях, воспитанного на языческой поэзии, а пророка, верного заветам Христа, решившего, что насилие должно быть уничтожено, что мир на земле стоит любой жертвы.

Вообразите легионы новорожденных, преданных такому делу, армии воинов, призванных проповедовать любовь в каждой деревушке и в каждой долине и искоренять, да-да, буквально искоренять тех, кто возражает против этого.

Кто я, в конце концов? Некое хранилище генов, которые могли быразрушить мир? И кто вы, мои мэйфейрские ведьмы? Вы все еще несете те же самые гены сквозь столетия, так что мы вместе с нашими сыновьями и дочерьми наконец можем покончить с царством Христовым.

Библия называет одно имя, не так ли? Зверь, демон, Антихрист.

Кто обладает мужеством, чтобы вынести такую славу? Наивные старые поэты, все еще обитающие в башнях и мечтающие о ритуалах на холме в Гластонбери, чтобы обновить мир.

И разве не убийство было основным требованием для осуществления мечты того сумасшедшего, трясущегося от страха старика?

Я пролил кровь – она и сейчас на моих руках – во имя мщения. Трогательный способ исцеления ран, единственный, к которому мы прибегаем снова и снова в нашей ничтожности. Таламаска восстановлена. Цена слишком высока, но дело сделано. И наши тайны все еще в безопасности в данное время.

Мы друзья, вы и я. И пусть мы никогда не причиним вред друг другу. Я могу дотянуться до ваших рук даже во тьме. Вы можете воззвать ко мне – и я отвечу.

Но что случится, если возникнет нечто новое?Совершенно новое? Я предвижу подобное… Я представляю… Но пусть тогда это новое минует меня.

Ибо я не способен предугадать грядущее.

Я знаю, что никогда не потревожу вашу рыжеволосую ведьму Мону. Я никогда не причиню никаких неприятностей ни одной из ваших могущественных женщин. Много столетий миновало с тех пор, как похоть… – или надежда? – завлекала меня в подобные приключения.

Я одинок. И если я проклят, то забыл об этом.

Я люблю свою империю, своих маленьких прелестных подданных. Мне нравятся игрушки, которые я предлагаю миру. Куклы с тысячами лиц – мои дети.

Некоторым образом они заменяют мне танцы, мой круг, мою песню. Символы вечной игры – возможно, творение Небес…

Сон повторяется. Она выбралась из кровати, сбежала вниз по лестнице.

– Эмалет!

Лопата под деревом. Никому и в голову не пришло убрать ее.

Она копала и копала… И вот она, ее девочка, с длинными распущенными волосами и большими голубыми глазами.

– Мама!

– Сейчас, моя дорогая.

Они в яме, вместе. Роуан убаюкивает ее.

– Ох, я так сожалею, что убила тебя.

– Все в порядке, милая мамочка.

– Была война, – говорит Майкл. – А на войне людей убивают. Затем, впоследствии…

Она проснулась, задыхаясь.

В комнате тихо, лишь приглушенно жужжат установленные вдоль пола маленькие вентиляторы, отгоняя жару. Майкл спал рядом, пальцами касаясь ее бедра. Она села и прижала ладони ко рту, глядя на него сверху.

«Нет, не буди его. Не заставляй его снова страдать».

Но она знала.

Когда беседа прекратилась и тема была исчерпана, когда они отобедали, а потом гуляли по занесенным снегом улицам до рассвета, когда они возвратились, и позавтракали, и поговорили еще немного, и поклялись в дружбе, уже тогда она знала, что не должна была убивать свою девочку. Для этого просто не было причин.

Как могло это кроткое создание с глазами газели, утешившее ее своим мягким голосом, напоившее молоком, хлынувшим из ее грудей, – как могло это трепещущее создание причинить зло кому бы то ни было?

Какой логический ход мысли заставил ее поднять оружие? Что за логика приказала нажать на спуск? Дитя, зачатое в насилии, дитя заблуждения, дитя ночного кошмара. Но все же дитя…

Она выбралась из кровати, в темноте нашла домашние туфли и потянулась за пеньюаром, брошенным на спинку стула, – еще одно незнакомое одеяние, которыми забит ее чемодан, благоухающий духами другой женщины.

Убить ее! Убить это нежное доверчивое существо, полное воспоминаний о древних землях, о долине и равнинах и кто знает, о каких еще таинствах! Ее утешение в темноте, когда она была привязана к кровати. «Моя Эмалет…»