Мы должны были идти на такие же хитрости все время: выдавать себя за различных людей, общаясь со своими несведущими соседями, чтобы они не могли догадаться, что мы живем на протяжении многих столетий.

Но вскоре я понял, обучаясь у Ниниана – а он был жизнерадостным и неистовым в своей вере монахом, усердным наставником, – что Христос действительно восстал из мертвых и действительно вознесся на Небеса.

Я видел в какой-то мистической вспышке целиком всю картину: Бога, который пострадал за любовь и радикальную природу его учения. Некоторым образом все это глубоко задело меня именно потому, что было совершенно невероятным. Вся комбинация элементов казалась громоздкой и бессмысленной.

Другой факт. Все христиане верят в скорый конец света и – как это постепенно выяснилось из моих разговоров с Нинианом – всегда верили в его неизбежность! В подготовке к наступлению конца света заключается сущность религии. И тот факт, что конец света до сих пор так и не наступил, никого не приводит в уныние.

Ниниан с пылом говорил о росте Церкви со времен Христа, примерно в течение пятисот лет, об Иосифе Аримафейском, преданном друге Христа, и о Марии Магдалине, омывшей Христу ноги и осушившей их своими волосами. Они пришли в Англию, в ее северную часть, и основали там церковь на священном холме в Сомерсете. На это место они принесли кубок с последней вечери, и благодаря ему возник кроваво-красный источник, не иссякающий круглый год из-за магического присутствия крови, которую когда-то влили в кубок. И посох Иосифа, воткнутый в землю на холме Вериолл, превратился в куст боярышника, который никогда не перестает цвести.

Мне нестерпимо захотелось сразу же пойти туда, увидеть священное место, где ученики нашего Господа впервые вступили на наш остров.

«Нет-нет, не уходи, пожалуйста, мой гостеприимный Эшлер! – вскричал Ниниан. – Ведь ты же обещал отвезти меня в мой монастырь на Айоне».

Там его ждал аббат, отец Колумба. Многие книги, подобно этой, писались в монастырях по всему миру, а этот экземпляр был наиболее значительным предметом исследования на острове Айона.

Я должен был увидеть таинственного Колумбу, казавшегося мне таким же странным, как Иисус Христос! Возможно, вам известна его история, Майкл. Наверняка вы ее знаете.

Вот как Ниниан описал Колумбу.

Колумба происходил из богатой семьи и мог при благоприятном стечении обстоятельств стать королем Тары. Вместо этого он сделался священником и основал много христианских монастырей. Но затем началась его борьба с Финнианом, другим святым человеком, причиной которой был спор, имел ли право он, Колумба, на создание копии Псалтири святого Иеремии, священной книги, которую Финниан привез в Ирландию. Спор из-за обладания книгой? Из-за права на копию?

Эта борьба привела к ужасным потерям. Три тысячи человек погибли в результате жестокого противостояния, и в их смерти обвинили Колумбу. Он признал себя виновным и уехал на остров Айону, находившийся весьма близко от нашего побережья, для того чтобы обратить нас,пиктов, в христианство. Это был его план: спасти три тысячи языческих душ за три тысячи человек, погибших в результате той ссоры.

Я забыл, кто же в конце концов сделал копию этой Псалтири.

Но Колумба жил теперь на Айоне и оттуда рассылал своих миссионеров. Прекрасные книги, такие же, как эта, писались в подобных христианских сообществах и всех призывали обращаться в новую веру. И в самом деле, христианская религия предназначалась для всеобщего спасения!

И вскоре стало ясно, что, хотя Колумба и многие священники-миссионеры и монахи, подобные им, были королями или лицами, имеющими родственные связи с королевскими семьями, правила монастырской жизни отличались чрезвычайной суровостью и требовали постоянного умерщвления плоти и самопожертвования.

Например, если монах пролил молоко, помогая прислуживать за общим столом во время трапезы, он должен был удалиться и, распростершись на земле лицом вниз, петь псалмы. Ему предписывалось полностью спеть как минимум двенадцать псалмов. Монахов били, если они нарушали обет молчания.

Но ничто не могло удержать даже самых богатых и могущественных на земле людей. Они все равно уезжали в такие монастыри.

Я был ошеломлен. Как мог священник, верующий во Христа, затеять войну, в которой погибли три тысячи человек?! Почему сыновья королей безропотно принимают наказания плетьми за обычные проступки? Но в этом-то и заключалось могущество веры, ее пленительная логика.

Я решил направиться с Нинианом и двумя своими недавно родившимися сыновьями на Айону. Разумеется, мы сохраняли обличье человеческих существ. У Ниниана не возникло никаких подозрений на наш счет.

Прибыв на Айону, я был сразу очарован самим монастырем и личностью Колумбы.

Остров, поросший лесом и зеленью, с прекрасными видами, открывающимися со скал, показался мне великолепным. Просторная морская гладь и прозрачность воды мгновенно умиротворяли душу.

Удивительное спокойствие снизошло на меня. Я почувствовал себя так, словно снова обрел утраченную землю, только теперь там превалировали настроения покаяния и аскезы и в то же время во всем ощущалась гармония, вера в абсолютную благостность существования.

Монастырь был кельтским и вовсе не походил на монастыри бенедиктинцев, которые позже распространились по всей Европе. Монастырскую территорию окружала высокая стена, что делало его практически неприступной крепостью. Монахи жили в маленьких скромных хижинах, многие из которых были внутри не более десяти футов в ширину. Церковь – скромное деревянное строение – отнюдь не производила впечатления величественного храма.

Никогда прежде не приходилось мне видеть подобное сооружение, находящееся в столь тесной гармонии с окружающей природой. В этом месте можно было слушать в тишине пение птиц, гулять, размышлять, молиться, беседовать с обаятельным, дружелюбным и воистину любезным Колумбой. В жилах этого человека текла королевская кровь. Я тоже уже давно был королем. Наши владения располагались в северных частях Ирландии и Шотландии. Мы понимали друг друга, и этот святой человек находил во мне нечто привлекательное: искренность Талтосов, глуповатую, с точки зрения многих, привычку сразу же переходить к сути дела, несколько чрезмерную восторженность.