Мир и покой снизошли в мою смятенную душу.

Перед внутренним моим взором встало искаженное ужасом лицо матери, в голове у меня вновь зазвенел ее отчаянный крик. Я увидел, как все члены клана Доннелейт, точно стая испуганных крыс, несутся от меня прочь.

— Будь святым! — раздался над моим ухом шепот священника. В этот момент я мысленно принес обет, хотя страх сковал мои уста, не давая произнести ни слова.

Потом взгляд мой снова устремился к витражному окну. Я хотел, чтобы облик святого запечатлелся в моем сердце во всех подробностях. Впервые я заметил, что босые ноги святого Эшлера попирают распростертые на земле тела маленьких существ — троллей, гномов и прочих демонов ада. Увидел я также, что в руках святой сжимает посох и конец этого посоха пронзает тело дьявола. Прислушиваясь к биению собственного сердца, я внимательно разглядывал мастерски сделанные изображения всей этой нечисти.

Солнце освещало окно так ярко, что куски цветного стекла излучали сияние. Казалось, святой сделан из драгоценных камней! Никогда прежде не видел я подобной красоты — блеск золота, глубокое мерцание рубинов и сапфиров, ослепительная белизна алмазов.

— Святой Эшлер… — благоговейно прошептал я. Один из вооруженных людей взял меня за руку.

— Иди с Богом, Эшлер. Вручи свою душу Господу, и к тому времени, когда смерть вновь придет за тобой, ты познаешь мир.

Таким было мое рождение, джентльмены. Так я пришел в этот мир. Теперь я должен рассказать вам о событиях, которые последовали за этим, о том, каких высот я достиг.

Итак, я покинул Доннелейт, чтобы уж никогда более не увидеть старого лаэрда, главу клана. Я понимал, что надолго расстаюсь с долиной, собором и священником. Небольшая лодка уже поджидала меня и моих спутников. На этом утлом суденышке мы пробрались между льдов, вышли из узкой гавани и двинулись на юг. Вскоре мы достигли большого корабля. Вслед за своими спутниками я поднялся на борт. Меня немедленно заперли в тесной каюте. Я был пленником — в этом не оставалось сомнений. За все время пути я поддерживал свои силы лишь молоком, потому что любая другая пища вызывала у меня отвращение, а из-за постоянной качки я страдал от приступов тошноты.

Никто из моих спутников не счел нужным объяснить, почему меня держат взаперти. Никто не попытался хоть как-то успокоить и ободрить меня. Напротив, я был лишен любых средств, скрашивающих досуг. У меня не было ни книг, ни даже четок, дабы читать молитвы. Мои бородатые молчаливые сопровождающие, судя по всему, относились ко мне с опаской. Так или иначе, они явно не желали отвечать на мои вопросы. Наконец от тоски и одиночества я впал в некое умственное оцепенение и коротал время, распевая песни, составленные из тех немногих слов, что были мне известны.

Тогда мне казалось, что слагать из слов песни — это то же самое, что сплетать из цветов венки и гирлянды. Соединяя слова друг с другом, следует думать не об их смысле, но лишь о красоте и благозвучии. Я пел почти без умолку. Выяснилось, что голос у меня глубокий и сильный, — звучание его я сам находил на редкость приятным. Итак, весьма довольный собой, я лежал на своей узкой койке и, закрыв глаза, распевал гимны собственного сочинения, отдаленно напоминавшие те, что я слышал в Доннелейте. В этом блаженном трансе проходили целые дни, и лишь сон мог заставить меня замолчать.

Не помню, когда я заметил, что зима кончилась. А может, теплые края, в которых мы оказались, не знали зимней стужи. Так или иначе, мы достигли берегов Италии, и, выглянув из крошечного зарешеченного окна своей каюты, я увидел неописуемой красоты скалы и зеленые холмы, залитые солнечными лучами. Наконец мы бросили якорь в порту крупного процветающего города, подобного которому я доселе не видел.

Когда мы сошли на берег, со мной произошло весьма важное событие. Двое моих спутников, по-прежнему хранившие упорное молчание в ответ на все мои вопросы, отвели меня в город и оставили одного перед воротами монастыря.

С церковной колокольни раздавался мелодичный перезвон.

На прощание один из провожатых сунул мне в руку небольшой сверток.

Я стоял в полной растерянности, жмурясь от непривычно яркого солнца. Наконец какой-то монах открыл ворота и окинул меня изучающим взглядом. На мне по-прежнему был роскошный бархатный костюм, который я получил в лондонском королевском дворце. Однако за время долгого путешествия он изрядно запачкался и истрепался, а борода моя и волосы сильно отросли. В руках я держал лишь маленький сверток. Вне себя от смущения, я протянул его монаху.

Когда монах развернул его, выяснилось, что сверток состоит из нескольких слоев полотна и кожи. Внутри же оказалось письмо, написанное на большом пергаментном листе, сложенном вчетверо.

— Входи, прошу тебя, — ласково и приветливо обратился ко мне монах.

Развернув пергамент, он пробежал глазами строки письма. Потом он поспешно удалился, оставив меня в тихом и безлюдном внутреннем дворе монастыря, где на ухоженных клумбах росли цветы изумительного золотистого оттенка. Полуденное солнце заливало все вокруг своими жаркими лучами. Издалека доносилось пение, и печальный напев, выводимый чистыми мужскими голосами, напомнил мне тот, что я слышал в Доннелейте.