— Так вот он, Эшлер, который рождается вновь и вновь, — прошептал Дуглас.

Я заметил, что у него карие глаза и каштановые волосы. Значит, внешне я пошел не только в свою несчастную мать, но и в отца. Оказывается, мое имя — Эшлер! Я ощущал, как новость — а для меня это известие было новостью — проникает в глубины моего сознания. Отец меж тем заключил меня в объятия и покрыл поцелуями. Я чувствовал себя на вершине блаженства. Но стоило мне взглянуть на убитую горем мать, как из глаз моих хлынули слезы.

— Отец, мне нельзя здесь находиться, — произнес я. — Этот дворец мне враждебен. Мы должны покинуть его без промедления.

И тут я осознал, что более ничего не знаю ни о своем отце, ни о себе самом. Но в то же время я, как уже было сказано, с рождения обладал неким знанием. То было чрезвычайно странное знание, пришедшее неведомо откуда, непоколебимое, существовавшее вечно.

Отец не нуждался в моих указаниях. Он тоже был встревожен. Он знал, что нам следует бежать.

— Увы, нам придется проститься с королевой, — тихо произнес он. — Проститься навсегда. Ее печальная участь предрешена.

Сказав это, Дуглас перекрестился и осенил мой лоб крестным знамением. Потом, не тратя более времени на разговоры, он бросился к потайной винтовой лестнице, увлекая меня за собой.

Через несколько минут мы выбрались из дворца и устремились к крытой лодке, которая ожидала нас, покачиваясь на темных водах реки Темзы. Лишь оказавшись на берегу, я вспомнил, что не успел попрощаться с матерью. Печаль и горькие сожаления о том, что я родился в столь неподходящее время, в столь опасном и враждебном мне месте, пронзили мою душу. Жестоким испытаниям, не однажды выпадавшим на мою долю, предстояло начаться вновь. Помню, что неизбежная борьба страшила меня и, будь у меня такая возможность, я предпочел бы смерть. Неотрывно смотрел я на темную гладь реки, отравленной стоками многонаселенного города Лондона, и жаждал, чтобы эта зловонная тьма поглотила меня навсегда. Перед внутренним моим взором открылся темный бесконечный туннель, из которого я вышел. Я жаждал вновь скрыться там. Слезы градом катились из моих глаз.

Крепкая рука отца легла на мое плечо.

— Не плачь, Эшлер, — сказал он. — Все, что тебя ожидает, предопределено Господом.

— Предопределено Господом? Но мать моя погибнет на костре! Как может Бог желать этого? — воскликнул я.

Мне снова хотелось материнского молока. Хотелось ощутить близость матери. Я горько сожалел о том, что не припал к ее груди напоследок, прежде чем расстаться с ней навсегда. Мысль о том, что мать моя, подарившая мне плоть, погибнет в языках беспощадного пламени, казалась мне невыносимой. Я готов был умереть, лишь бы не думать об этом.

Таково было мое рождение, которое я описал вам, джентльмены, без всяких прикрас и преувеличений. Таковы были мои первые часы, проведенные в этом мире, полном тревог и опасностей. Доколе я пребывал во плоти, воспоминания о них не изгладятся из моей памяти. Теперь картины далекого прошлого предстают предо мной с изумительной отчетливостью, ибо я снова обрел плоть. Но имя Эшлер ничего не говорит мне. Я не знаю и никогда не узнаю, кем в действительности был Эшлер, — по ходу моего рассказа вы поймете почему.

Прошу, джентльмены, запомните мои слова. Отнеситесь к ним с полным доверием. Повторяю, я ничего не знаю о святом, первоначально носившем это имя.

В дальнейшем мне многое предстоит увидеть собственными глазами. О многом мне будет рассказано. Я увижу изображение святого Эшлера на витраже в соборе, что стоял в шотландских горах, в городе Доннелейт. Мне будет открыто, что я — очередное его воплощение, святой Эшлер, «вновь явившийся в этот мир».

Но, джентльмены, я обещал рассказывать лишь о том, что хранит моя собственная память. О том, что я знаю и знал всегда.

Нам с отцом потребовалось немало дней и ночей, чтобы добраться до Шотландии.

Стояла самая суровая зимняя пора, точнее говоря — первые дни после Рождества. Обыкновенно в это время года темные и жестокие страхи овладевают крестьянами. Они уверены, что в зимнюю стужу призраки умерших вольно расхаживают по земле и ведьмы беспрепятственно совершают свои злые деяния. Чтобы заглушить охватывавший души ужас, крестьяне, забыв учение Христа, возвращались к языческим верованиям. Нарядившись в звериные шкуры, с песнями и плясками ходили они от дома к дому, требуя воздаяний от своих суеверных односельчан. Таков старинный обычай.

Мы с отцом путешествовали верхом, и когда нам встречались деревенские постоялые дворы, мы останавливались там для краткого отдыха. Обычно ночевать нам приходилось на сеновале, в обществе простолюдинов. Помню, вездесущие клопы и блохи доставляли нам немало мучений и беспокойства. Делать остановки приходилось часто, ибо я нуждался в молоке. Я с жадностью пил его — теплое, только что из-под коровы. Оно было вкусным, хотя и не таким сладким, как молоко матери. С огромным удовольствием я поглощал и мягкий деревенский сыр — он тоже пришелся мне по вкусу.