Эрон понимающе кивнул.

— Я должен кое-что сказать вам, Майкл, — произнес он. — Эти слова я множество раз твердил про себя, они звучали в моей душе. И вот, наконец, мне представился случай повторить их вслух. Мне следовало быть здесь в Рождество. Быть вместе с вами. Я не должен был оставлять вас наедине с ним. То есть наедине с ним и с Роуан.

— Она ни в чем не виновата.

— Да, конечно. Я прекрасно это понимаю. Я всего лишь хотел сказать, что должен был находиться рядом. И если это имеет для вас значение, Майкл, знайте: я готов сделать все, чтобы помочь вам.

Майкл пожал плечами.

— Разумеется, это имеет для меня значение. Но знаете, у меня сейчас какое-то странное чувство. Теперь, когда я все рассказал вам, мне наверняка будет легче справиться со своей задачей. Убить его. — Майкл прищелкнул пальцами и добавил: — В этом и заключалась моя главная проблема. Раньше меня пугала перспектива убийства.

Было восемь часов вечера. На улице царили тьма и холод. Стоило поднести руку к оконному стеклу, чтобы ощутить стужу, проникающую сквозь щели.

За ужином к ним с Эроном присоединился Юрий. Этим вечером Юрий собирался еще раз побывать на Амелия-стрит, поговорить с Моной. Когда он сообщил об этом, щеки его залила краска. Майкл прекрасно понимал почему. Юрий был явно неравнодушен к Моне.

— Когда я смотрю на нее, то вспоминаю себя в столь же юном возрасте, — запинаясь, пробормотал Юрий. — Она необыкновенная девушка. Обещала, что покажет мне, на что способен ее компьютер. И вообще, нам надо… поговорить.

Налицо все признаки влюбленности — смущение, стыдливый румянец, заикание. Удивительно, до чего велика сила маленькой Моны, подумал Майкл. И со всеми трудностями, связанными с положением наследницы, она справится играючи — так же, как справляется с прочими проблемами.

Майкл ощутил в сердце легчайший укол ревности. Но все-таки Юрий ему нравился — в нем ощущались искренность, надежность и чистота.

— Ему можно доверять, — вполголоса заметил Эрон, когда Юрий ушел. — Он джентльмен, и он понимает, что такое честь и достоинство. Рядом с ним Мона в полной безопасности. Так что вам нечего опасаться.

— Никто из нас не опасается за Мону, — так же тихо ответил несколько пристыженный Майкл. С пронзительной отчетливостью он вдруг вспомнил о наслаждении, которое испытал, сжимая Мону в объятиях. Вспомнил, с какой мучительной остротой он сознавал в этот момент собственную низость и недопустимость того, что происходит. Вспомнил, что тогда ему было на все наплевать.

На протяжении всей своей жизни Майкл очень редко совершал поступки, которые считал низкими и недопустимыми. Еще реже ему было на это наплевать.

Эрон поднялся в одну из спален наверху.

— Человеку в моем возрасте необходимо поспать после еды, — заметил он извиняющимся тоном.

Ему и в самом деле надо было прилечь. Вид у него был утомленный. К тому же Майкл уже передал ему содержание своих разговоров с Джулиеном и больше ничего не собирался рассказывать. Возможно, это было к лучшему, потому что Эрон несомненно нуждался в отдыхе.

«Мы с тобой остались вдвоем, Джулиен», — пронеслось в голове у Майкла.

Ничто не нарушало тишину, окутавшую дом.

Гамильтон отправился оплатить счета. Беа вернется позже. Лишь одна сиделка дежурила у постели Роуан. Клиника испытывала нехватку младшего медперсонала и прислать сейчас вторую никак не могла, даже за щедрую плату. Впрочем, весьма опытная помощница сиделки ожидала в комнате тети Вивиан, когда возникнет необходимость в ее услугах. Коротая время, она уже три четверти часа болтала по телефону.

До Майкла доносились лишь плавные переливы ее голоса, который то понижался до шепота, то возвышался вновь.

Он стоял у окна в гостиной и смотрел на задний двор. Темнота. Холод. Воспоминания. Барабанный бой. Человек, который улыбается в темноте. Внезапно Майкл вновь почувствовал себя ребенком. Ребенком, который не знает, что значит быть сильным. Ребенком, который никогда не ощущал себя в безопасности. Страх стучал в двери его детства. И защитить от этого страха его не мог никто, даже мать.

Барабанный бой и факелы, горевшие в ночь накануне праздника Марди-Гра, порождали в детской душе ужас. Когда мы состаримся, мы умрем. Нас больше не будет. Не будет. Майкл попробовал представить себя мертвым. Представить собственные кости, гниющие в земле. За прожитые годы подобное видение посещало его нередко. Да, придет время, и от меня останется лишь горсточка праха. В этом я уверен. Мало что в жизни внушает мне столь непоколебимую уверенность. Я умру. Меня положат в гроб. А может, зароют прямо в землю. Это не важно. Но я умру, в этом нет сомнений.