— Вот они, мертвые, — прошептала мать. — Узнаешь? Это Мари-Клодетт.

С этими словами она взяла в руки куклу с седыми волосами, в платье из красной тафты. Похоже, она была сшита из чулка, набитого чем-то вроде маленьких камешков.

— Здесь обрезки ногтей и кусочек кости ее руки, который я взяла из могилы, а еще волосы, множество волос, — сказала Маргарита. — В час, когда она испустила последний вздох, я взяла из ее рта немного слюны и потом смазала ею лицо куклы. А еще я сохранила немного крови, которой ее рвало перед смертью, и натерла этой кровью тело куклы. А теперь возьми куклу — и ты увидишь, что Мари-Клодетт по-прежнему здесь, с нами.

Маргарита вручила мне миниатюрную фигурку, и в то же мгновение перед глазами у меня что-то вспыхнуло и я увидел живую Мари-Клодетт. От неожиданности я резко отпрянул. Потом опять пристально вгляделся в лицо куклы и сжал ее в кулаке. И еще на миг перед глазами возникла Мари-Клодетт — неподвижная, но живая, она устремила на меня горящий взор. Я позвал ее, но ответа не последовало. Я призывал ее вновь и вновь, но она появлялась лишь на мгновение и исчезала, так и не сказав мне ни слова.

— Все это ерунда, — с досадой бросил я. — Мари-Клодетт здесь нет.

— И тем не менее это она, — возразила мать. — И она разговаривает со мной.

— Не верю. — Я в который уже раз что есть силы сжал куклу и произнес вслух: — Grand-mere, скажите мне правду.

И тут где-то в глубине моего сознания прозвенел тоненький голосок:

— Я люблю тебя, Джулиен.

Разумеется, я догадывался, что со мной говорит вовсе не Мари-Клодетт, а не кто иной, как Лэшер. Однако доказать это я не мог.

Тогда я решился на отчаянную выходку. Громко, так, чтобы меня слышала мать, я вопросил:

— Мари-Клодетт, Мари-Клодетт, моя обожаемая бабушка, помните ли вы тот день, когда под грохот оркестра мы похоронили в саду мою деревянную лошадку? Помните ли вы, как горько я плакал? Помните ли вы стишок, что рассказали мне тогда?

— Конечно, помню, дорогое мое дитя, — раздалось в ответ, и перед взором моим возник знакомый образ. Думаю, мать тоже видела его. Мари-Клодетт стояла пред нами во всем блеске своей красоты и элегантности, именно такая, какой я видел ее в последний раз и какой запомнил на всю оставшуюся жизнь. На этот раз прошло довольно много времени, прежде чем видение растворилось в воздухе.

— Стихотворение… — повторил я. — Прошу вас, помогите мне вспомнить его.

— Обрати свои мысли в прошлое, дитя мое, и ты вспомнишь, — ответил призрак.

— Да, да, конечно! — воскликнул я. — Скачи, скачи, моя лошадка, скачи в небесные поля!

— Совершенно верно, — подтвердил голос и вслед за мной повторил стихотворную строчку.

И тут я с презрением отшвырнул куклу прочь.

— Все это полная чушь. У меня никогда не было деревянной лошадки. Меня вообще не интересовали игрушки. И уж тем более я никогда не хоронил ее в саду и не декламировал столь идиотские стишки.

Мой поступок привел призрака в неописуемую ярость. Мать обхватила меня руками, словно пытаясь защитить от его гнева. Ни одна вещь в комнате не осталась на своем месте. Неистовый дух швырял в воздух все что попало — мебель, бутылки, банки, книги… Смею вас уверить, это было пострашнее, чем кружащиеся по комнате перья, — мы едва успевали уворачиваться от падавших сверху тяжелых предметов.

— Прекрати! — урезонивала духа мать. — Если ты убьешь нас, кто будет защищать Кэтрин?

Внезапно все стихло.

— Остерегайся стать моим врагом, Джулиен, — раздался безмолвный голос в моем сознании.

Откровенно говоря, я перепугался до смерти. И добился своего: доказал, что призрак отчаянный лжец и отнюдь не является кладезем непогрешимой мудрости. А еще убедился в том, что в случае, если я рискну его сильно прогневить, он не задумываясь убьет меня точно так же, как убивал моих врагов.

Тогда я решил прибегнуть к хитрости.

— Ты жаждешь обрести плоть? — спросил я у духа.

— Да, обрести плоть, обрести плоть, обрести плоть, — раздалось в ответ.

— В таком случае мы с усиленным рвением продолжим наши опыты, — заявил я.

Майкл, когда вы пришли в этот дом, то наверняка имели возможность своими глазами лицезреть плоды наших трудов тех лет: человеческие головы, гниющие в наполненных специальной жидкостью стеклянных банках, трупики новорожденных младенцев… Они хранились здесь в течение долгого времени, и зрелище, несомненно, привело вас в ужас. Но этим, откровенно говоря, все наши достижения и исчерпывались.

Так что позвольте мне не останавливаться на подробностях темных деяний, которыми мы с матерью предавались из страха перед всемогущим призраком. Скажу только, что я чувствовал, как все глубже и глубже погружаюсь в пучину зла.