— А что еще ей известно? — с нажимом спрашивает Роланд.

Я качаю головой, стараясь выглядеть как можно более непринужденно:

— Не так много. Она не любит говорить на такие темы.

— А у Регины есть фамилия?

Я колеблюсь. Если я назову ее, Роланд выйдет на Оуэна, который, очевидно, отсутствует. Я понимаю, что стоит рассказать ему об Оуэне — мы ведь и так нарушили все запреты, но существуют просто правила, а существуют и Правила. Даже если Роланд смог пренебречь первыми, вряд ли он будет рад тому, что я нарушила главный принцип Архива и укрываю в Коридорах Историю. К тому же у меня еще множество вопросов к Оуэну.

Я качаю головой.

— Анджели с трудом расстается со своими секретами. Но я попробую ее уговорить.

В крайнем случае, я выиграю время. Я пытаюсь свести разговор к цепи странных смертей.

— Получается, между убийством Регины и этими смертями — пять месяцев, Роланд. С чего мы вообще решили, что они как-то связаны между собой?

Он хмурится:

— Мы не можем этого утверждать. Но такое количество ошибок и нарушений кажется подозрительным. Сначала я подумал, что это зачистка, но…

— Зачистка?

— Иногда, если дело принимает совсем тяжелый оборот — если Истории удается бежать во Внешний мир, и случаются человеческие жертвы, Архив делает все, чтобы исключить риск раскрытия.

— Значит ли это, что Архив покрывает убийства?

— Не все свидетельства могут быть уничтожены, но некоторые можно исказить. От тел избавляются. Смерти обставляют так, чтобы они выглядели натурально.

Наверное, я сильно побледнела, потому что Роланд поспешно продолжил:

— Мисс Бишоп, я не говорю, что это нормально. Я имею в виду, что люди не должны знать об Историях и об Архиве. О нас.

— Но разве члены Архива могут прятать свидетельства от самих себя?

Он снова хмурится:

— Я видел, как во Внешнем мире применяли подобный метод. Пользовались форматированием. Я знаком с сотрудниками Архива, считающими, что прошлое должно храниться в стенах Архива, а не за его пределами. Во Внешнем мире они не признают ничего святого. Им кажется, существуют вещи, о которых не должны знать даже Хранители и Отряды. Но и они не стали бы так поступать. Они не стали бы скрывать правды от нас.

Говоря о «нас», он имеет в виду не меня. Он говорит о Библиотекарях. Кажется, он считает, что его предали.

— Получается, кто-то из местных стал по другую сторону баррикад, — подытоживаю я. — Остается единственный вопрос — почему?

— Не просто «почему». Важно, кто это сделал. — Роланд опускается в кресло. — Помнишь, я сказал, что у нас проблемы? После того как я разыскал Элейн и Лайонела, я вернулся за Маркусом, чтобы еще раз посмотреть его воспоминания. И мне это не удалось. Кто-то покончил с ним. Стер его полностью.

Мои пальцы впиваются в ручки кресла.

— Получается, это сделал ныне действующий Библиотекарь. Он среди нас.

Я радуюсь, что не успела выдать Оуэна. Если он как-то связан со всеми этими происшествиями, то обладает одним очень большим преимуществом по сравнению с остальными — он в сознании. У меня больше шансов узнать о том, что случилось, из его уст, вместо того чтобы превращать его в недвижное тело. А если он действительно имеет отношение к этому делу, с того самого момента как я включу его в игру, появится опасность, что неизвестный Библиотекарь уничтожит его память.

— Судя по поспешности работы, — замечает Роланд, — они поняли, что за ними следят.

Я качаю головой:

— У меня в голове не укладывается. Ты сказал, что Маркуса Эллинга отформатировали сразу после того, как он поступил в Архив. Это произошло более шестидесяти лет назад. Зачем какому-то Библиотекарю прикрывать работу своего предшественника?

Роланд устало трет глаза.

— Незачем. И никто этого не делает.

— Я не понимаю.

— Каждое форматирование отмечено особой подписью. Воспоминания, вычищенные разными людьми, выглядят как одинаковая чернота, но читаются по-разному. Ощущения другие. Пустая История Маркуса Эллинга читается так же, как и раньше. И воспоминания двух других — тоже. Их всех отформатировал один и тот же человек.

Один и тот же за шестьдесят лет.

— Разве Библиотекари работают так долго?

— Не существует принудительной пенсии, — говорит он. — Сами Библиотекари выбирают срок своей службы. Пока мы работаем здесь, мы не стареем… — Роланд замолкает, а я пытаюсь вспомнить лица Библиотекарей, которых когда-либо встречала в нашем отделении. Здесь работает около дюжины. И только некоторых я знаю по имени.

— Все не так просто, — будто самому себе говорит Роланд. — Библиотекари — единственный элемент Архива, который не может быть полностью записан. За нами нельзя проследить. Если бы кто-то долго работал в одном месте, любое незаконное действие тут же привлекло бы внимание. Но проблема в том, что существует постоянный обмен, поток кадров. Члены Архива никогда не работают вместе долгое время. Люди приходят и уходят. Каждый может свободно перемещаться по отделам и ветвям. Над этим стоит поразмыслить…