Оставь надежду всяк, сюда идущий.

Почувствовав, как сдавило грудь, я делаю глубокий вдох, пытаясь расслабиться. В иные дни Коридоры вызывали у меня приступ клаустрофобии, но сейчас я не могу позволить себе подобной роскоши. Лучше просто выкинуть подобные страхи из головы и целиком сосредоточиться на задании — мне нужно очистить Архивный лист, сделать свою работу. Я уже собираюсь коснуться ладонью стены, как вдруг нечто завладевает моим вниманием.

Звуки — далекие, напевные — кружатся по лабиринту проходов. Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от них. Слишком непонятные, чтобы быть словами. Они переплетаются в узор, ритм… мелодию?

Я замираю на месте.

Кто-то напевает в глубине Коридоров.

Моргнув, я отталкиваюсь от стены и думаю о девочках в своем списке. Но это низкий мужской голос, к тому же Истории не поют. Они кричат, плачут, бьются о стены и молят, чтобы их выпустили, но никогда не поют.

Мелодия эхом обвивается вокруг стен, я даже не сразу понимаю, откуда исходит звук. Я поворачиваю снова и снова, пока голос не становится громче, и тут я наконец вижу его. В темном тупике сияют серебристые волосы. Он стоит ко мне спиной, сунув руки в карманы и задрав голову вверх, будто пытается увидеть свет звезд в перевернутой бездне Коридоров.

— Оуэн!

Он замолкает, но не оборачивается.

— Оуэн! — снова зову я и приближаюсь к нему.

Он оглядывается через плечо, обжигая ледяными синими глазами. Они будто мерцают в темноте. И тут в меня врезается нечто — высокие грубые ботинки на шнуровке, дурацкое розовое платьишко, короткие русые волосы и расширенные от ужаса темные глаза. Она бежит дальше по проходу. Я начинаю преследовать ее, радуясь, что яркое платье видно издалека, а ботинки громко топают по полу. Но она оказывается быстрой бегуньей. Я ухитряюсь нагнать и схватить ее. Она дерется и царапается так, будто я чудовище, и, таща ее к двери на Возврат, я задумываюсь, что, возможно, действительно могу быть такой.

Вытащив лист из кармана, я смотрю, как Джина Фрит, 14,медленно испаряется со страницы.

Я немного пришла в себя после новой схватки — страх отступил. Опираясь на одну из дверей, чтобы перевести дыхание, я понимаю, что становлюсь самой собой.

Я возвращаюсь к тому месту, где нашла Оуэна, но он пропал.

Покачав головой, я отправляюсь на поиски Мелани Аллен, выслеживаю ее и отвожу на Возврат, все время прислушиваясь — не запел ли Оуэн снова. Но он молчит.

Покончив с листом, я возвращаюсь в кофейню, чтобы освободить Уэсли из ярма домашних забот. Чтобы сэкономить время, я пользуюсь дверью в чулан. И замираю на пороге.

Он уже не один.

Я крадусь вдоль стены и выглядываю. Они оживленно болтают с папой, обсуждая достоинства колумбийского кофе. Уэсли протирает пол шваброй. Все вокруг сверкает чистотой. В центре мраморного пола блистает красная каменная роза диаметром со столик.

Папа держит в одной руке кружку, а в другой — валик для покраски. Слегка расплескав кофейную гущу из чашки, он накладывает полосу цвета горелой карамели на одну из стен. Папа стоит спиной ко мне, увлеченный разговором. Уэсли замечает меня и молча наблюдает, как я крадусь от чулана ко входу в кафе.

— Привет, Мак, — говорит он, дождавшись, когда я встану на пороге. — А я не слышал, как ты пришла.

— А вот и ты, — говорит папа, помахивая валиком. Он весьма оживлен, и в его глазах появился веселый огонек.

— Я сказал мистеру Бишопу, что прикрою тебя, пока ты сходишь наверх за едой.

— Даже поверить не могу, что ты так быстро приручила Уэсли и заставила его делать свою работу, — шутит папа. Он прихлебывает кофе из чашки, удивляется, что там мало осталось, и ставит ее в сторону. — Ты его спугнешь.

— Что ж, — философски говорю я. — Его легко напугать, это факт.

Уэсли притворно обижается.

— Мисс Бишоп! — чопорно говорит он, и я не удерживаюсь от смеха. Он потрясающе скопировал Патрика. — На самом деле, — признается он папе, — это правда. Но не волнуйтесь, мистер Бишоп. Мак придется выдумать что-нибудь пострашнее домашних обязанностей, если она захочет меня отпугнуть.

Уэсли картинно подмигивает. Папа расплывается в улыбке. Я буквально вижу на его лбу бегущую строку: «Первая любовь!»Уэсли тоже это чувствует, потому что, похоже, решает поменять стратегию. Он откладывает швабру в сторону.

— Вы не будете против, если я ненадолго похищу Маккензи? Мы работаем над ее летним чтением.

Пала просто сияет.

— Конечно нет! — Он помахивает валиком. — Идите сейчас же.

Я уже жду, что он добавит «детки» или «голубки», но он, слава богу, этого не делает.

В это время Уэсли пытается стянуть с руки перчатку. Кольцо прилипло к резине, и когда ему наконец удается высвободить руку, серебряный кружок слетает с пальца и со звоном катится по мраморному полу под старую духовку. Мы с Уэсом одновременно наклоняемся, чтобы достать его, и тут папа кладет руку ему на плечо.