— Ты меня вообще слушаешь? — не выдерживаешь ты: слишком очевидно, что я где-то в собственных мыслях.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — говорю я неожиданно для нас обоих. Мгновение будто замирает, и ты смотришь мне в глаза. Затем смягчаешься, устраиваешься поудобнее на стуле, а я будто слышу, как движутся твои кости.

— Кензи, чего ты боишься? — спрашиваешь ты.

После того как ты сообщил, что передал мне все свои полномочия, я не могу выкинуть из головы мысль, что именно по этой причине ты стал так быстро стареть. Угасать прямо на глазах.

— Потерять тебя.

— Невозможно что-либо потерять. Никогда.

На мгновение мне кажется, что ты просто пытаешься меня успокоить, и скажешь какую-нибудь чушь вроде «я буду жить в твоем сердце». Но ты никогда не сделаешь подобного.

— Ты думаешь, я рассказываю тебе все это, чтобы послушать собственный голос? Я действительно имею в виду то, что говорю. Ничто и никогда не будет забыто или утеряно. Именно для этого и существует Архив.

Дерево, камень и витражи, и всепроникающее чувство покоя…

— Так вот куда мы уходим после смерти? В Архив?

— Это не совсем точно. Ты — нет, а вот твоя История — да.

И тут ты заговариваешь тем самым голосом призванным навечно оседать в моей памяти, будто вырубая слова в граните.

— Ты знаешь, что такое История?

— Это прошлое.

— Нет, Кензи. Ты говоришь об истории с маленькой буквы «и». А я говорю об Истории с заглавной буквы. История — это… — Ты достаешь сигарету и задумчиво покручиваешь ее между пальцами. — Ты можешь считать ее привидением, но это неверно. Истории — это свидетельства.

— Свидетельства чего?

— Нас самих. Каждого из нас. Представь файл, содержащий всю твою жизнь, каждый момент, каждый случай. Все без исключения. Только вместо папки или книги вся информация заключена в теле.

— И как это выглядит?

— Так же, как люди выглядели на момент смерти. Точнее, до нее. Никаких ран и разбухших трупов. В Архиве бы эта идея не понравилась. Тело выступает как оболочка заключенной внутри жизни.

— Как обложка у книги?

— Да. — Ты вкладываешь сигарету в рот, но вспоминаешь, что в доме ее зажечь нельзя. — Обложка может поведать тебе о книге. А тело — об Истории.

Я закусываю губу.

— Получается, когда ты умрешь, копию твоей жизни поместят в Архиве?

— Именно.

Я хмурюсь.

— Что такое, Кензи?

— Если Внешний мир — то, где мы живем, а в Архиве хранятся наши истории, то для чего тогда нужны Коридоры?

Ты грустно улыбаешься.

— Коридоры выступают, как буферная зона между первыми двумя. Иногда Истории просыпаются и выбираются из Архива, попадая в Коридоры. И когда случается подобное, обязанность Хранителя — вернуть все на свои места.

— Кто такой Хранитель?

— Хранитель — это я, — говоришь ты, показав кольцо на пальце. — И ты тоже скоро станешь, — добавляешь ты, указав на мое кольцо.

Я невольно улыбаюсь. Ты выбрал меня.

— Я рада, что смогу быть такой же, как ты.

Ты пожимаешь мне руку и издаешь что-то среднее между смехом и покашливанием:

— Это здорово. Потому что у тебя нет другого выбора.

Двери, ведущие в Коридоры, можно найти всюду.

Большинство из них раньше выглядели как настоящие двери, но проблема в том, что здания меняются: стены проседают, на их месте возводят новые — а двери остаются неизменными. Невооруженным взглядом можно только заметить трещинки, на которые люди обычно не обращают внимания, да легкую зыбь там, где два мира — Коридоры и Внешний — соприкасаются друг с другом. Когда ты знаешь, что ищешь, все не так уж сложно.

Но даже опытный взгляд не всегда может сразу обнаружить проход в Коридоры. Мою ближайшую дверь пришлось разыскивать два дня, и в итоге она оказалась на середине улицы, за лавкой мясника.